– Хорошо, – выдохнул он наконец. – Лер, может, съездите на недельку к маме? Ирина в отпуске, она тоже имеет право отдохнуть.
Валерия поднялась с шезлонга неторопливо, так, будто уступала мне не моё, а своё. Сняла шляпу, сложила её в руках и окинула двор внимательным взглядом — именно так хозяйка перед отъездом проверяет, не забыто ли что-нибудь важное.
– Разумеется, отдыхай, – сказала она с улыбкой. – Мы же свои. Если понадобится, вернёмся.
Вернёмся. Не «спасибо, что пустила». Не «извини, что заняли». А именно «вернёмся» — как люди, уверенные, что их право на это место уже никем не оспаривается.
Уехали они только ближе к вечеру. Я опустилась на ступеньки своего крыльца — наконец-то действительно своего — и долго смотрела, как солнце медленно прячется за яблоней, которую когда-то сажала тоненьким прутиком. Откуда-то тянуло запахом скошенной травы, земля после дневной жары остывала и дышала сыростью. Было тихо. Впервые за три лета — тихо, спокойно и по-настоящему моё.
Только радости я не чувствовала. У меня была всего одна неделя. Семь дней, отбитых почти с боем, после ссоры, после того как Дмитрий молча сел в машину и так хлопнул дверцей, что дрогнуло стекло. А дальше снова начался бы их сезон: их шезлонги, их детские круги, их банки на моих полках, их привычка вести себя здесь как дома.
Я открыла тумбочку на веранде и достала старую жестяную коробку из-под монпансье. В ней я много лет хранила семена. Потрясла — внутри сухо зашуршало. Мои семена. Мой сорт. Всё отобрано по крупинке, год за годом. Хоть это осталось нетронутым.
Поздно вечером позвонил Дмитрий. В голосе у него странно смешались злость и виноватость.
– Ну что, довольна? Сестру выгнала. Дома поговорим.
Дома мы действительно поговорили.
Вернее, говорил в основном Дмитрий. Он метался от окна к столу, потом обратно, размахивал руками и подробно объяснял мне, насколько неправильно я поступила.
– Ты хоть понимаешь, что устроила? Мама уже звонила. Валерия рыдает. Ты при детях выставила её за дверь, будто она чужой человек.
– Дмитрий, – сказала я спокойно. – Это моя дача. Мой участок. Мой дом. Документы оформлены на меня. Деньги были мамины, ты прекрасно это помнишь.
Он помнил. Я поняла это сразу — по тому, как он отвёл взгляд к телефону, хотя телефон молчал.
– Ну оформлено на тебя, и что теперь? – буркнул он. – Мы семья. У нас всё общее.
– Общее? – я поднялась со стула. – Тогда объясни, почему общим внезапно стала только моя земля? Твоя сестра три года здесь распоряжается: сажает своё, ставит своё, забивает мой погреб своими банками. А я на собственной даче оказываюсь гостьей, которой разрешили пожить недельку из великодушия.
Он замолчал. Ненадолго. А потом произнёс фразу, после которой мне стало ясно: словами больше ничего не исправить.
– Между прочим, кто тебе машину помогал выбирать? Кто твою маму в больницу возил, пока ты была в командировке? Валерия. Так что не начинай тут считать.
Вот оно. Значит, счёт всё-таки существовал. Дмитрий умел считать. Просто считал всегда только в одну сторону.
На следующий день я взяла отгул и поехала на дачу одна. Вызвала мастера и поменяла личинку в замке. Новый ключ — один-единственный — положила в карман. Второй спрятала там же, где лежали семена: в жестяной коробке на веранде.
Потом села за стол, открыла в телефоне таблицу, куда уже двадцать лет вносила данные по урожаю на станции, и создала новый лист. Назвала его просто: «Дача». И начала записывать всё по порядку, строка за строкой, как привыкла делать в работе. Сколько стоил новый замок. Сколько ушло на камень, которым Валерия обложила мои грядки за мой же счёт. Сколько банок исчезло из угла погреба. Электричество, вода — всё лето платила я, по квитанциям, приходившим на моё имя.
Считать я тоже умела. Она любила повторять, что «вложилась». Отлично. Тогда посмотрим честно: кто во что вложился, по графам, без эмоций и семейных вздохов.
Я понимала, что поступаю жёстко. Можно было позвонить Валерии, договориться, назначить срок, попросить вывезти вещи. Можно было снова сесть за стол и разговаривать «по-хорошему». Но я не позвонила. За три года все разговоры провалились куда-то в песок, и мне надоело быть человеком, который каждый раз начинает с фразы: «Давай обсудим». Я просто сменила замок. Без предупреждений. Молча. И до сих пор не знаю, было это моей ошибкой или единственно правильным решением.
Земля принадлежала мне. Но за три лета чужие корни успели оплести её так крепко, словно росли здесь всегда. Розмарин выдернули, зато георгины прижились. И присвоила этот участок не та, кто купил и построил, а та, кто первой воткнула в грядку свои цветы и назвала это «оживила место». Самое страшное оказалось именно в этом: чтобы забрать чужое, не обязательно иметь документы. Достаточно вести себя так, будто оно давно твоё, — и однажды окружающие начинают верить. Иногда даже сам хозяин.
Через день мне позвонила свекровь, Галина Сергеевна.
– Ириночка, – протянула она сладким голосом, от которого я сразу поняла: сейчас будут отчитывать. – А зачем ты замок поменяла? Валерия приехала, войти не смогла. С детьми у забора стояла.
