Наталья Корягина появилась на свет в той же деревне, где, как сама не раз повторяла, ей и предстояло когда-нибудь лечь в землю. Говорила она это обычно тогда, когда жизнь прижимала особенно крепко: мол, куда уж мне отсюда податься — здесь родилась, здесь и век закончу. Но злости в этих словах не было, только привычная деревенская покорность судьбе.
Детей у Натальи было пятеро. Старшему, Илье, к осени должно было стукнуть пятнадцать, а самая младшая, Полина, едва доросла до двух лет. Родилась она в сорок четвёртом, уже после того, как Дмитрий вернулся с войны.
Дмитрий до войны плотничал в местном хозяйстве. В сорок первом сам пошёл на фронт, добровольцем. Через два года пришла страшная бумага: погиб. А потом следом прислали другое извещение — жив, тяжело ранен, лежит в госпитале. Домой он добрался в сорок четвёртом: хромой, исхудавший, с осколком в бедре, который врачи так и не смогли вынуть. Передвигался он с заметной прихрамкой и почти всё время молчал. Вечерами садился возле крыльца на лавку и долго глядел в низкое серое небо.
Наталья тем временем варила, стирала, рожала, кормила детей и тоже не лезла к нему с разговорами. Они и без слов понимали, что у каждого внутри болит.
В сорок пятом Дмитрий снова устроился на работу. Только не вернулся в прежнее хозяйство, а пошёл в лесничество в соседнем районе — валить лес. Там платили больше. Уезжал он обычно на два месяца, дома появлялся всего на неделю. Привозил заработанные гривны, мешок муки, а иной раз и кусок сала. Дети встречали его с радостью. Наталья складывала деньги в глиняный горшок под печью и тихо радовалась вместе с ними.
Так минул почти целый год.
А потом как-то приехала из райцентра свекровина сестра, тётка Валентина. Возвращалась она с ярмарки и, едва переступив порог, даже платок с головы не сняла.
— Послушай, Наталья, — сказала она негромко. — Только ты уж не сердись. Дело одно сказать надо.
— Какое ещё дело? — насторожилась Наталья.
Валентина помялась, опустила глаза.
— Видела я тут твоего Дмитрия. На остановке. Стоял он с женщиной. И мальчонка рядом, маленький совсем, годика два. А он ту женщину за руку держал. Я далековато была, но Дмитрия узнала сразу.
Наталья застыла у печи. В пальцах у неё была ложка, и она всё тёрла её тряпицей, будто от этого зависело что-то важное.
— Может, знакомая какая, — ровно произнесла она. — Или родня.
— Может, и так, — согласилась Валентина, но посмотрела таким взглядом, что это «может» прозвучало совсем иначе.
Когда тётка уехала, Наталья вышла во двор. Ребятня была при деле: Илья возился с поломанными санками, Коля баловался спичками, Таня раскачивала Полину на качелях, которые Дмитрий успел сколотить в прошлый приезд. Наталья смотрела на детей, но будто не видела их. Перед глазами стояла другая картина: мужская рука в чужой женской ладони и рядом маленький ребёнок.
Она вернулась в избу, опустилась на лавку и долго сидела неподвижно. Потом поднялась и принялась замешивать тесто. Пальцы сами делали привычную работу, а мысли метались отдельно.
Если это правда — как быть? Кричать? Устраивать разбор? Разводиться? Да куда она денется с пятью детьми? К матери в родную деревню? Там и без неё нужда: двое младших на руках, отец калека. Не примут. И стыдно будет людям в глаза смотреть. Промолчать? Сделать вид, будто ничего не знает? Нет, так она тоже не сумеет: когда внутри всё кипит, молчание только душит сильнее.
К вечеру решение созрело само.
— Илья, — позвала Наталья старшего сына. — Завтра я в район поеду. К тётке. Ты останешься за главного. Справишься?
— Справлюсь, — без колебаний ответил Илья.
Ему было без малого пятнадцать, и Наталья уже могла положиться на него в доме.
