О нашем отпуске мы с Артёмом грезили почти четыре месяца. Никаких поездок к морю, никаких гостиниц, чемоданов и толп незнакомцев. Мы хотели всего лишь две недели провести дома, только вдвоём: без будильников, без спешки, с поздними завтраками где-нибудь ближе к полудню.
Я даже заранее написала список. Только не список дел — наоборот. Перечень того, чего я категорически не собиралась делать. Не готовить по часам. Не выглаживать рубашки. Не брать трубку, если звонят с работы. За три года это должен был стать первый нормальный отдых, и я собиралась выжать из него всё до последней капли покоя.
И тут раздался звонок от Галины Сергеевны.
Это была тётка Артёма. Шестьдесят два года, интонации — как у завуча на линейке, и железная убеждённость, что окружающие обязаны подстраиваться под её желания. Я услышала её голос даже из другой комнаты, потому что Галина Сергеевна не умела говорить тихо. Она не беседовала — она объявляла.
— Артёмчик, я тут подумала и решила к вам заехать. Дня на четыре. Ну, может, на недельку. Там видно будет.
Она не спрашивала, удобно ли нам. Не уточняла, можно ли. Просто поставила перед фактом: решила.
Артём взглянул на меня с таким лицом, будто босиком наступил на деталь конструктора. Я молча покачала головой. Он беспомощно развёл руками. И в этот момент мне стало ясно: отказать он ей всё равно не сможет.
Галина Сергеевна когда-то взяла его к себе после смерти матери. На два года — с двенадцати до четырнадцати, пока его отец не женился во второй раз. Но эти два года она превратила в вечную расписку, которую Артём, по её мнению, должен был оплачивать всю жизнь. Стоило ему попытаться сказать «нет», как она тут же доставала свой главный аргумент: «Я тебя кормила, когда ты больше никому не был нужен».
И Артём каждый раз ломался.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Пусть приезжает. Но сразу предупреждаю: я не собираюсь перед ней на цыпочках бегать.
Артём быстро кивнул. С таким облегчением, будто вопрос уже решён и ничего страшного впереди не будет.
Галина Сергеевна появилась уже на следующее утро. Ровно в десять, хотя точного времени никто не называл. Дверь я открыла в пижаме, с чашкой кофе в одной руке и отпечатком подушки на щеке.
Она смерила меня взглядом сверху вниз. Неторопливо, внимательно, с явной оценкой. Примерно так комиссия осматривает квартиру после ремонта.
— Ирина, ты что, только проснулась? Уже десять.
Ни «доброе утро», ни «спасибо, что приютили». С порога началась проверка.
В квартиру она вошла с двумя чемоданами. Именно с двумя. На четыре дня. Мне очень хотелось спросить, не привезла ли она с собой половину квартиры, но я промолчала. Артём вышел из спальни и помог занести вещи. А Галина Сергеевна тем временем прошлась по комнатам, проводя пальцем по мебели и будто между делом проверяя, нет ли пыли.
— Шторы у вас выгорели, — вынесла она первый вердикт. — Я же говорила, надо было римские повесить.
Вот таким было её первое замечание о нашем доме.
Я сделала большой глоток кофе и ничего не ответила.
К обеду стало понятно, что вместе с чемоданами Галина Сергеевна привезла ещё и распорядок. Причём не свой, а мой. Видимо, она успела составить его где-то по дороге и даже не сомневалась, что я обязана ему следовать.
— Ириночка, я обычно обедаю в час, — сообщила она, устроившись на диване. — Мне бы супчик. Что-нибудь лёгкое. И салат, только без огурцов, у меня от них изжога.
Говорила она это, не поднимаясь с места, с журналом в руках — тоже привезённым из дома. Ноги уже стояли на пуфике, на ней были её собственные плюшевые тапочки. Переобуться и расположиться она успела мгновенно.
Я стояла на кухне и чувствовала, как внутри медленно поднимается жар. Это ещё не была настоящая злость. Скорее ошеломление. Человек приехал в мой дом, в мой отпуск, и спустя пару часов уже заказывает себе обед так, будто находится в кафе.
— Галина Сергеевна, мы вообще-то отдыхаем, — произнесла я как можно ровнее. — Готовим тогда, когда хочется. Кухня свободна, продукты в холодильнике.
Она оторвалась от журнала и подняла на меня глаза. Посмотрела так, словно я только что сказала что-то совершенно немыслимое.
