– Ир, ты грядки, пожалуйста, не трогай. Мы их уже под георгины подготовили.
Валерия произнесла это лениво, даже головы не повернула. Она лежала в шезлонге, которого я раньше на участке никогда не видела. Новый, полосатый, с резким запахом пластика, он стоял именно там, где у меня уже третий год рос розмарин. К этому запаху примешивались её духи — сладкие до приторности, вишнёвые.
Я замерла у калитки: на плече сумка, в руках два пакета с рассадой. Приехала в отпуск. В свой законный отпуск, оформленный на работе заранее. На свою дачу, которую пятнадцать лет поднимала, достраивала, обживала по досочке и по кусту.
– Под какие ещё георгины, Валерия? – Я опустила пакеты на тропинку. – Здесь розмарин рос.
– Рос, да. – Только тогда она соизволила обернуться и поправила широкополую шляпу с красной лентой. – Но, честно говоря, он у тебя был никакой. А георгины — совсем другое дело. Красиво. Мы с Дмитрием решили, что участку нужна красота.
«Мы с Дмитрием».
Я медленно перевела взгляд на свои восемь грядок. Три уже были перекопаны, засажены не мной и обложены декоративными камнями, которые я тоже не покупала. Остальные пять заросли так, словно к ним никто не подходил с весны. Хотя на дворе стояло всего начало июля.
Уже третье лето подряд я приезжала на собственный участок и ощущала себя чужой.
Началось всё два года назад. Тогда Валерия попросилась всего-то «на выходные, с детьми, подышать свежим воздухом». Дмитрий пожал плечами: сестра ведь, пусть отдохнёт. Потом выходные незаметно растянулись на недели. Затем появились её посадки. А после — ключи, которые Дмитрий отдал ей без моего согласия: «Чтобы тебя каждый раз не дёргать открывать».
Я молча прошла к дому. На крыльце стояли чужие резиновые сапоги, сушились, как у себя дома. В сенях висела не моя куртка. Я спустилась в погреб, хотела посмотреть, как сохранились мои заготовки после зимы, и застыла на последней ступеньке.
Мои банки были задвинуты в самый дальний угол, к влажной стене. А на чистых сухих полках, где они всегда стояли, ровными рядами красовались чужие запасы: варенье с аккуратными наклейками «Валерия, вишня», компоты, лечо. Моё отправили к сырости и плесени. Её — выставили на лучшее место.
В погребе пахло землёй, холодом и чем-то кислым — видимо, где-то забродил сок. Я взяла банку огурцов. Крышка вспучилась. Потом вторую. Третью. Все шесть банок, которые оказались в углу, испортились. Их просто засунули туда, где постоянно сочилось по стене.
– Валерия! – Я поднялась во двор, с трудом сдерживая голос. – Почему мои заготовки переставили в сырой угол?
– Что? – Она лениво обмахнулась шляпой. – Ну место же нужно было освободить. Ты почти не приезжаешь. Чего полкам пустовать?
– Это мой погреб.
– Ой, только не начинай. – Валерия скривилась так, будто я сказала что-то неприличное. – «Мой погреб, моя дача»… Мы же семья. Что ты всё делишь? Я не со зла. Между прочим, пока ты на своих совещаниях сидела, я тут жизнь навела. Могла бы и спасибо сказать.
Вот это было особенно в её духе: ты приезжаешь и видишь, что твоё испортили, переделали, вытеснили, а виноватой всё равно оказываешься ты — мало благодарила.
Я работаю агрономом на районной станции. Двадцать лет считаю всходы по рядам, различаю сорта почти с первого взгляда и прекрасно понимаю, что где посажено. На своём участке я тем более всё помню. Восемь грядок. Три захвачены под её цветы. Розмарин уничтожен. Шесть банок можно выбрасывать. И уже пять месяцев в году, с мая по октябрь, здесь живёт не хозяйка, а Валерия.
Дачу мы с Дмитрием купили в две тысячи одиннадцатом, сразу после свадьбы. Деньги дала моя мама: продала свою квартиру и передала мне, сказав: «Это тебе, Ирочка, на твоё». Тогда я не придавала значения бумажным тонкостям. Оформили участок на меня, потому что мама настояла. Дмитрий не возражал — ему было безразлично.
Таким же безразличным он оставался и потом. Когда я говорила, что хочу летом приехать сюда сама, спокойно провести отпуск, повозиться в земле, вечером посидеть на крыльце с чашкой чая, он отвечал, не поднимая глаз от телефона:
– Ну поезжай. Кто тебе мешает?
А как ехать, если к твоему приезду здесь уже стоят чужие шезлонги, чужие сапоги и чужие банки на твоих полках?
Ближе к обеду приехал Дмитрий. Вылез из машины тяжело, вытер лоб клетчатым платком и окинул двор довольным взглядом.
– О, как хорошо стало. Валерия молодец, порядок навела.
– Дмитрий, – сказала я ровно. – Я в отпуске. Я хочу провести эту неделю здесь. Одна.
Он посмотрел на сестру, потом на меня, снова достал платок, хотя лоб у него уже был сухим.
– Ну, Ир… Как-то неудобно. Валерия с детьми уже устроилась. Куда я их теперь дену?
– Домой. У них есть свой дом.
Повисла тяжёлая пауза. Такая, в которой вдруг отчётливо слышно всё вокруг: как за соседним забором кто-то упрямо забивает гвозди, один за другим, ровно и настойчиво.
Дмитрий помолчал, отвёл глаза и наконец коротко сказал:
– Ладно.
