— И голос срывать тоже не буду. Да и за дверь тебя не выставлю. Раз уж детей нажил — теперь отвечай за всех.
Дмитрий стоял молча, словно каждое её слово ложилось ему на плечи тяжёлым камнем.
— Только как прежде уже не выйдет, — продолжила Наталья. — Не согласна я на такую жизнь: сегодня здесь, завтра там. То появился, то пропал. Двух домов у тебя больше не будет.
— И что же ты решила? — тихо спросил Дмитрий, всё ещё не поворачиваясь к ней.
Наталья выдержала паузу. Видно было, что эти слова даются ей нелегко.
— Сделаем так. Ты возвращаешься к нам. В село. Будешь работать там, жить с семьёй. А Елену… Елену одну не оставим. Поможем чем сможем: мукой, крупой, деньгами, одеждой для мальчика.
Елена подняла на неё растерянный взгляд.
— Почему вы хотите это делать? — едва слышно спросила она.
— Потому что твоей вины тут нет, — ответила Наталья. — Ты ведь ничего не знала. И ребёнок ни в чём не виноват. Он такой же сын Дмитрия, как мои. Что же мне теперь — отвернуться и дать вам погибать от нужды? Разве по совести так можно?
Елена заплакала без звука. Слёзы катились по щекам, но она даже не пыталась их смахнуть.
Дмитрий наконец обернулся. Лицо у него стало землистым, будто за этот разговор он постарел на несколько лет. Он смотрел на Наталью и словно видел её впервые. Ждал крика, проклятий, разбитой посуды, страшной женской обиды. А она стояла перед ним и говорила о помощи той, с кем он предал её дом.
— Наталья… — выдохнул он. — Я перед тобой виноват. Так виноват, что и слов нет.
— Знаю, — коротко сказала она. — Потом разберёмся. Уже дома.
В тот же вечер Наталья уехала. Елена вышла проводить её до калитки. Они остановились рядом: две женщины, две разные беды, двое детей на руках и один мужчина между ними.
— Простите меня, если сможете, — сказала Елена.
— Бог простит, — ответила Наталья. — А я не святая. Я обычная женщина. Мне тоже больно. Но я попробую жить с этим.
Она поправила платок, устроила Полину поудобнее на руках и пошла к дороге. Назад не оглянулась.
Дмитрий вернулся через месяц. Тихий, похудевший, будто из него вынули прежнюю силу. Илья первым выбежал к нему на крыльцо и сразу спросил:
— Папа, ты почему такой?
— Устал, сынок, — сказал Дмитрий и провёл ладонью по его волосам. — Очень устал.
Следующий год дался им тяжело. Наталья не устраивала сцен, не напоминала при каждом случае о случившемся, но и полного прощения в её душе ещё не было. Это было не примирение, а ежедневный труд. Такой же упрямый, как растопить печь в сырой морозный день, нарубить дров, замесить тесто, накормить детей. Каждый день приходилось начинать заново.
Из каждой получки Дмитрий откладывал понемногу. Наталья отдельно завязывала в узелок муку, крупу, сахар, иногда старые, но крепкие детские вещи. Раз в два месяца она сама ездила в лесной посёлок соседней громады — проведать Елену и Степана. Дмитрию туда ездить она не позволяла.
Елена всегда встречала её у калитки. Потом они сидели за чаем, говорили негромко, а дети бегали рядом и постепенно привыкали друг к другу. И то, что когда-то было открытой раной, понемногу меняло вид. Дружбой это назвать было трудно. Скорее — пониманием. Две женщины, которых судьба столкнула через одного мужчину. Две матери, не виноватые одна перед другой.
Со временем Елена устроилась в пекарню. Дмитрий трудился в местном хозяйстве. Наталья родила шестого ребёнка и сразу сказала, что этот — последний. Жизнь не стала такой, какой виделась им до войны. Зато она всё-таки сложилась — неровно, больно, но по-настоящему.
У каждого осталась своя война. У Дмитрия — с осколком в бедре. У Натальи — с мужем, которого пришлось заново возвращать в семью. У Елены — с пережитыми потерями и голодом. И все они из этой войны вышли не победителями. Просто живыми.
