— До дачи ехать два с половиной часа, — спокойно добавила Марина. — Вызову.
— Ох, Марина, что с тобой стало, — протянула Вера Павловна и подперла щёку ладонью. — Тебе ведь уже тридцать восемь, да? Ну вот. И внешность есть, и голова на месте, и машина своя, а всё одна. Детей-то, милая, уже поздновато заводить.
— Поздновато?
Марина аккуратно опустила вилку на край тарелки. Молчание затянулось чуть дольше, чем она планировала.
— Тридцать восемь — это ежегодная диспансеризация и давление в норме, — произнесла она без повышения голоса. — А «поздно» — это когда мужчина два года не может определиться.
— Ну всё, понеслось, — Андрей вскинул ладони, будто его окружили, и с улыбкой оглядел сидящих. — Марина у нас женщина строгая, с характером. Я бы женился, только боюсь: начнёт меня по медицинским стандартам перевоспитывать.
— Андрюш, ну правда, чего вы тянете? — Наталья не собиралась отступать. — Два года всё-таки.
— Всему своё время, Наташенька. Мам, налей людям ещё.
Полтора года Андрей жил у Марины в Полтаве. Двухкомнатную квартиру она купила ещё в девятнадцатом, ипотеку погасила раньше срока, коммунальные оплачивала сама. Его вкладом были интернет и бензин, причём о каждом таком платеже он сообщал так, будто совершал подвиг.
— Андрюшенька, торт! — вдруг всплеснула руками Вера Павловна. — Совсем из головы вылетело, не купила. Сбегай в АТБ через дорогу, я тебе деньги дам.
— Мам, ну какие деньги, — отмахнулся Андрей и вышел, даже не протянув руки.
Минут через семь телефон Веры Павловны заёрзал по клеёнке.
— Наташ, нажми там, а то я без очков ничего не вижу.
Наталья ткнула в экран. Как обычно, попала на громкую связь.
— Мам, какой брать? — голос Андрея разнёсся над столом. — Тут есть с вишней за сто сорок гривен и ещё какой-то бисквитный.
— Бери вишнёвый. Андрюша, ты мне лучше скажи наконец, что мне людям отвечать? Все спрашивают.
— Мам, только не начинай.
— Я соседкам рассказываю, что ты всё в дом купил, что невеста почти готова. А сама ведь понятия не имею, что у вас там происходит. Два года девка рядом с тобой. Наталья уже платье себе присматривала.
— Мам. Объясняю в последний раз. Марина — не жена. Это так, пожить.
За столом будто выключили звук. Матвей медленно положил вилку с кусочком ветчины.
— Андрей…
— А что «Андрей»? У неё прошлое за плечами. Замужем была, развелась, потом сколько лет одна крутилась — ты думаешь, она всё это время в библиотеке книжки перебирала? Таких в жёны не берут, мам. Для семьи выбирают чистых. А это… ну, второй сорт. Для здоровья нормально, для дома — нет.
— Тише ты!
— Да не слышит она. Она в комнате с Наташей сидит. Я во дворе стою.
Вера Павловна смотрела на телефон, не моргая и не шевелясь.
— А та твоя… — выдохнула она уже почти шёпотом.
— Полина. Ей двадцать пять, выросла при матери, спокойная, до меня ни одного мужика. Вот это жена. А Марину до осени подержу. У тебя же контроль в сентябре, пусть доведёт лечение до конца, ей нетрудно.
Сергей очень бережно отложил свою вилку на край тарелки, словно боялся звоном разрушить последнюю иллюзию.
В прихожей хлопнула дверь. Андрей вошёл с коробкой в руках, продолжая говорить в трубку:
— …и лекарства выпишет, чего добру пропадать-то.
Та же самая фраза через долю секунды вернулась к нему из динамика на клеёнке — металлическая, чужая, беспощадная.
Андрей перевёл взгляд на телефон матери.
Коробка выскользнула из пальцев и глухо шлёпнулась на пол ценником вверх. Сто сорок гривен.
— Мариш. Солнышко, — его голос мгновенно стал мягким, сладким, будто кто-то щёлкнул переключателем. — Ты чего так смотришь? Мама всё не так поняла, я вообще о другом говорил…
— Второй сорт, — сказала Марина.
Просто произнесла вслух. Ровно, как зачитывают назначение в карте пациента.
— Марина.
— Я не жена, я «пожить». Это раз. С Полиной ты с марта. Это два. Меня собираешься держать до осени, пока твоя мать не пройдёт контроль. Это три. Я что-нибудь неверно услышала?
— Ты подслушивала!
— Динамик, — ответила Марина. — На клеёнке.
За весь вечер именно динамик оказался единственным, кто честно выполнил свою функцию. И Марина за него даже не платила.
— С марта, — повторила она.
