Татьяна Юрьевна водила ложечкой по чашке так долго, что тонкий звон уже начал резать слух.
— Он у меня был как праздник в доме, — наконец тихо произнесла она. — Я по утрам открывала глаза и всякий раз думала: за что мне такая радость досталась? Аркаша часто поднимался раньше, варил кофе, а потом стоял в дверях с чашкой и ждал, когда я проснусь.
— Тань, не береди себе душу, — Ирина осторожно накрыла её ладонь своей.
— Да я не рыдаю. Просто помню. И главное ведь знаете что? Он держал меня за руку до самого конца. До последнего дня. Уже лежит, сказать ничего не может, а пальцы мои всё равно не отпускает.
За столом сразу сделалось непривычно тихо. Сергей Олегович опустил взгляд в тарелку, где оставался недоеденный салат, и сжал вилку так крепко, что костяшки пальцев побелели.
— Сейчас мужики другие пошли, — вздохнула Ирина. — Мой меня за руку в последний раз держал, когда на даче через огромную лужу переводил.
— Ну, через лужу перевести — тоже забота, — улыбнулась Татьяна.
Все рассмеялись. Сергей Олегович тоже изобразил улыбку, но в голове у него мелькнула тяжёлая мысль: о нём так никогда не скажут. Когда умрёт, соберутся, посидят, помянут, произнесут что-нибудь вроде: «Нормальный был мужик, мастер на все руки», — и разойдутся по домам. Лужа — вот и весь итог жизни.
— Сергей, ты чего притих? — жена легонько ткнула его локтем.
— Да ничего.
— У него бывает, — пояснила Ирина Татьяне. — Раз в несколько месяцев задумчивость нападёт, потом проходит.
И снова за столом засмеялись.
Гости разошлись ближе к одиннадцати. Ирина убрала чашки в мойку, затем вынесла из прихожей табуретку и полезла к антресолям.
— Двадцать пять лет, Сергей. Ты только вдумайся. Целая четверть века.
— Слезай, а то навернёшься.
— Лучше бы подошёл да придержал.
Он подошёл и принял у неё коробку. Пыли на крышке было столько, что ладонь сразу стала серой. Внутри лежали бокалы из свадебного сервиза: шесть штук вместо восьми. Два когда-то разбились при переезде — грузчики уронили ящик прямо у подъезда.
— Смотри, сохранились, — Ирина подняла один бокал к лампе. — Именно из него ты мне тогда шампанское наливал.
— С чего ты взяла, что из него? Они же все одинаковые.
— Не одинаковые. У этого на ножке крошечный скол.
— Ирин, какая разница?
— Никакая, — она бережно вернула бокал на место. — Совсем никакой разницы.
Жили они, если честно, неплохо. А со стороны — так и вовсе образцово. Трёхкомнатная квартира на Киев, ремонт сделали три года назад. Дача, при ней баня; по субботам туда заглядывал сосед Иванович. Машина была уже не новая, зато своя и исправная. Сын Даниил окончил учёбу, женился на Полине, они взяли ипотеку и как-то устраивались. Сергей Олегович два десятка лет проработал в снабжении, потом стал заместителем на складе. Дела свои он давно выполнял почти автоматически: руки были заняты работой, а мысли в это время бродили где-то далеко.
Где именно — он и сам не смог бы объяснить. Просто в последний год всё чаще ловил себя на том, что сидит перед телевизором, а звук выключен, и ему от этого даже не скучно.
— Думаю, заказать ресторан «Причал», — говорила Ирина за ужином. — Там зал человек на тридцать, и меню приличное. Не то что в «Юбилейном», где всё утопает в майонезе.
— На тридцать? Кого ты туда собираешься приглашать?
— Как кого? Даниила с Полиной, сватов, Ивановичей, Галину с Антоном, Татьяну…
— А Татьяна тут при чём?
— Сергей. Она моя подруга уже сорок лет. Сорок, понимаешь? Она на нашей свадьбе сидела.
— Я же не против. Просто спросил.
— Ты в последнее время всё «просто спрашиваешь» так, будто тебя на допрос привели.
Он ничего не ответил и принялся за котлету. Котлета была вкусная: Ирина всю жизнь готовила так, что на работе мужчины оборачивались, стоило ему открыть контейнер с обедом. Только ел он эти котлеты уже пятнадцатый год подряд и давно перестал различать в них и вкус, и удовольствие. Просто жевал — и всё.
— Двадцать пять лет, — произнёс он вслух.
— Ну да. Я как раз об этом и говорю.
— Я не про ресторан. Я о другом. Тебе не кажется, что это… слишком много?
— Много, — спокойно согласилась Ирина. — Я об этом ещё лет двенадцать назад подумала, когда ты строил гараж и исчезал там каждые выходные.
— Опять гараж вспомнила.
— Не опять. Ты спросил — я ответила.
Позже, в гараже у Ивановича, Сергей Олегович попытался объяснить то, что никак не давало ему покоя.
— Понимаешь, Иван… Живём вроде нормально. Всё есть: ремонт, дача, сын устроен. А внутри — пусто. Чувств никаких.
— Это как никаких? — Иванович возился с аккумулятором и даже головы не поднял. — Она тебе, что ли, изменяет?
— Ты что несёшь? Ирина?
— Тогда в чём беда?
— Я про другое. Искры нет. Вообще ничего. Ты помнишь, как это бывает? Ждёшь человека, а сердце как бешеное стучит.
— Помню, — сказал Иванович. — Только я тогда был молодой, худой и без давления. Сейчас у меня сердце тоже колотится, когда на пятый этаж пешком поднимаюсь. Но, знаешь, ощущения уже совсем не романтические.
— Тебе бы только зубоскалить.
— Сергей, тебе не страсти искать надо, а давление померить и сахар проверить. У мужиков нашего возраста у всех похожее начинается: одному мотоцикл подавай, другому гитару, третьего вдруг в горы тянет. Один знакомый вообще сорвался, женился на молодой, а теперь пишет, что по гречке скучает.
— Причём здесь гречка?
— Очень даже причём. Ты сейчас смотришь на жену и видишь домашний халат. Она смотрит на тебя и видит живот. И вроде каждый по-своему прав, только жить-то всё равно надо дальше.
Сергей Олегович на эти слова обиделся, хотя виду не подал. В глубине души он понимал: говорит он, наверное, глупости. Но ночами сон всё чаще обходил его стороной, и в этой тягучей бессоннице снова и снова всплывала одна и та же картина: Татьяна с чашкой кофе в дверях и Аркадий, который до последнего не выпускал её ладонь.
