Дверь с глухим хлопком ударилась о косяк так резко, словно где-то в прихожей раздался выстрел. Андрей остался на лестничной площадке в домашних тапочках, прижимая к боку пакет. Из пакета выглядывало горлышко бутылки — его собственный подарок себе же на день рождения. Покупать пришлось самому: приятели, как обычно, заранее предупредили, что придут «без ничего, зато с отличным настроением».
Он уже занёс руку, собираясь постучать, но так и не коснулся двери. Пальцы повисли в воздухе, потом медленно опустились. За дверью не слышалось ни шагов, ни возмущённого дыхания, ни привычного звона посуды. Это была не та пауза, которая наступает после скандала, когда люди остывают и ждут, кто первым сделает шаг навстречу. Тишина казалась плотной и безвозвратной, будто последняя страница книги уже захлопнулась.
— Марина, — позвал он осторожно, почти виновато. — Марина, ты правда так?
Никто не ответил. Где-то ниже щёлкнул замок: соседка, привлечённая шумом, приоткрыла дверь и высунулась в коридор. Увидев Андрея в тапках, с пакетом и растерянным лицом, она поспешно исчезла обратно, будто случайно застала чужой стыд. Он остался стоять один — в рубашке, которую утром Марина выгладила особенно тщательно, чтобы муж на своём празднике выглядел прилично.
Чтобы понять, почему он оказался по эту сторону двери, нужно отмотать события немного назад.
Андрей с давних пор считал себя человеком, вокруг которого собирается компания. Ему нравилось быть в центре внимания: рассказывать истории, выдерживать эффектные паузы перед смешным финалом, громко смеяться первым и щедрой рукой разливать напитки по рюмкам. Он вёл себя как хозяин просторного загородного дома, хотя жил в самой обычной трёхкомнатной квартире на окраине. Друзья охотно приходили к нему в гости, и Андрей был убеждён, что их притягивает именно его обаяние.
— У Андрея всегда как на картинке, — однажды заметил Денис, оглядывая сияющую чистотой кухню. — И Марина готовит так, что любому ресторану до неё далеко.
Андрей довольно улыбался, будто похвала касалась лично его. Ему было удобно не вспоминать, что чистота появлялась не сама собой. Полы, раковина, плита, вымытая до блеска посуда — всё это делала Марина. И еду тоже готовила она: вставала пораньше, пока муж ещё сладко спал, потому что гости обычно собирались ближе к вечеру, а успеть нужно было многое. Закуски, горячее, салат, что-нибудь к чаю, запасные тарелки, салфетки, лед, напитки — и ещё продумать, чем заполнить неловкие паузы, если разговор за столом вдруг начнёт буксовать.
Сама идея встреч с друзьями Марину не раздражала. Временами ей даже нравилось принимать людей: доставать красивую посуду, ставить свечи, слышать в квартире смех, ощущать, что дом живой и тёплый. Но чем чаще повторялись такие вечера, тем тяжелее ей становилось. Приятели Андрея быстро привыкли чувствовать себя у них так, словно это не чужая квартира, а проходной двор. Пепел летел мимо пепельницы. Пиво оказывалось на диване, и никто даже не пытался промокнуть мокрое пятно салфеткой. Обязательно находился тот, кто под утро засыпал в кресле, роняя на ковёр тарелку с оливье. А утром Марина, стиснув губы, оттирала засохшие следы, пока Андрей продолжал спать, счастливый и довольный вчерашним весельем.
Сначала она старалась говорить спокойно. Потом — твёрже. Позже уже не подбирала мягких слов.
— Андрей, ты видел, что после них остаётся? Диван опять надо чистить, там новые пятна.
— Да брось ты, диван, — лениво отмахивался он. — Люди же не специально. Посидели, повеселились, что тут страшного?
— А убирать всё это, разумеется, мне.
— Ну ты же хозяйка, — произносил он таким тоном, будто одной этой фразы достаточно, чтобы спор закончился навсегда.
Но по-настоящему обидным было даже не это. Самым унизительным становилось то, что во время самих застолий Марине отводилась роль тени. Она приносила новые тарелки с закусками, подливала воду, уносила грязную посуду, незаметно меняла салфетки и собирала пустые бутылки. Стоило ей вслух сказать, что кто-то снова стряхнул окурок на паркет, как Андрей мгновенно менялся в лице — и обязательно при всех.
— Марин, ну хватит уже, — раздражённо бросал он, а затем поворачивался к гостям с виноватой улыбкой, словно извинялся за неловкую дальнюю родственницу. — Дай людям спокойно посидеть. Ты постоянно над душой стоишь и вечно цепляешься со своими замечаниями.
Гости неловко хихикали. Кто-то примирительно махал рукой: мол, ладно тебе, Маринка, не заводись. После этого разговор возвращался в прежнее русло, будто ничего особенного не произошло. А Марина уходила на кухню, крепко сжимая зубы, и продолжала мыть посуду, которую только что испачкали эти же самые люди.
Пару раз она пыталась возразить прямо при гостях. Не закатывать сцену, не кричать — просто сказать, что ей неприятно и тяжело одной разгребать последствия их веселья. Но результат всегда был одинаковым. Андрей изображал, что жена придирается к мелочам, гости смущённо смотрели в сторону, а когда за последним из них закрывалась дверь, он ещё и выговаривал Марине: зачем она выставила его в неудобном свете, почему испортила вечер и почему никак не научится отдыхать вместе со всеми, расслабляться и радоваться жизни.
