— Невеста моего сына — большая ошибка, — произнесла Валентина Новакова в микрофон и, не смущаясь, ткнула пальцем прямо в мою сторону.
В зале мгновенно стало тихо.
Сотня гостей словно разом перестала дышать. А потом где-то сбоку прозвучал короткий, неловкий смешок. Это была госпожа Гончаренко за соседним столиком. Она быстро прикрыла рот ладонью, будто хотела спрятать реакцию, но глаза у нее всё равно блестели от любопытства и веселья.
— Ей всего двадцать шесть, — продолжила Валентина, будто выступала не на свадьбе, а на семейном собрании. — Моему сыну тридцать три. Ему нужна женщина постарше, серьезнее. Они знакомы восемь месяцев. Восемь! Разве этого достаточно для брака?
Господин Новицкий уже достал телефон и включил камеру. Его жена, наклонившись к соседке, прошептала:
— Да быть такого не может… Она ведь не всерьез это говорит?
Но Валентина говорила совершенно всерьез.
— Поэтому я, как мать жениха, заявляю прямо: этот союз я не одобряю. — Она подняла бокал шампанского, словно произносила обычный тост. — Но что поделаешь. Молодость. Глупость. Любовь, как говорится, слепа. Так что выпьем. За здоровье новобрачных. Пусть продержатся хотя бы год.
За дальними столами кто-то рассмеялся уже громче. Потом к нему присоединился еще один человек. А через несколько секунд целый ряд гостей не смог сдержать нервного смеха.
Девушка за соседним столом наклонилась к подруге и шепнула:
— Бедная невеста. Какой позор.
Та ответила почти сразу:
— Ты снимаешь? Выложи в Instagram.
Я сидела за главным столом. В свадебном платье, которое выбирала почти три месяца. С венком из живых цветов в волосах — его утром сплела для меня мама. Рядом был Андрей, мой муж, с которым мы только что расписались. Он смотрел в тарелку. Пальцы у него были сцеплены на коленях так крепко, будто он держался за последнюю опору. Казалось, он даже не дышит.
Прошло всего двадцать минут после церемонии.
На моей собственной свадьбе.
Перед сотней гостей.
В ресторане, который принадлежал моему отцу.
И именно в этот момент моя свекровь объявила всем, что я — ошибка.
Валентина положила микрофон обратно на стол. На ее лице появилась улыбка — та самая, самодовольная, от которой сразу понимаешь: человек наконец сказал вслух всё, что давно хотел, и теперь уверен, что никто не посмеет его остановить. Она спокойно вернулась на свое место. Сестра Андрея, Дарья, смотрела на мать с приоткрытым ртом, потрясенная не меньше остальных. Но не произнесла ни слова.
Отец сидел за соседним столом. Я заметила, как у него дернулся желвак на щеке. Как он сжал бокал так сильно, что мне на мгновение показалось: стекло вот-вот треснет в его руке. Потом он посмотрел на меня — на мое белое платье, на потекшую тушь, на руки, которые я тоже стиснула до боли.
Он видел Андрея. Того, кто сидел рядом со мной неподвижно, словно каменная статуя. Того, кто не сказал ни единого слова. Даже головы не поднял — ни к матери, ни ко мне.
Он видел и Валентину. Она уже устроилась за столом с выражением победительницы, пригубила шампанское и улыбалась гостям, наблюдавшим за ней с жадным любопытством.
Отец медленно поднялся. Подошел к своему месту, взял бокал и осушил его одним глотком. Потом поставил обратно — резко, с таким звоном, что несколько человек вздрогнули.
Весь зал повернулся к нему.
Он направился к микрофону. Взял его в руку. Сначала посмотрел на Валентину Новакову. Потом перевел взгляд на меня.
— Прошу прощения, — сказал он спокойно, но в его голосе слышалась сталь. — Можно мне на минуту?
А утром я проснулась в своей старой комнате. В родительском доме, где прожила все свои двадцать шесть лет.
Сегодня должен был стать днем моей свадьбы.
Я должна была быть счастливой. Должна была волноваться — но тем светлым, радостным волнением, от которого сердце бьется быстрее. Я должна была ждать этого дня с радостью.
