— Ты работал все эти годы, — продолжила Татьяна Юрьевна уже жёстче. — Квартира, дача, автомобиль — всё это появилось, пока вы были в браке. Значит, твоя часть там тоже есть. И медлить нельзя: по таким делам, между прочим, срок исковой давности три года. Я специально уточняла.
— Ты… уточняла? — Сергей Олегович поднял на неё глаза.
— А как же. Думаешь, мало мужчин после развода остаются по съёмным углам? Ирина у тебя, может, и добрая женщина, спорить не буду. Но она мать. Возьмёт да перепишет свою долю на сына, а ты потом у Даниила в углу на раскладушке ночуй.
— Без меня она никому ничего не переоформит, — медленно сказал он. — Там нотариус, согласие супруга требуется.
— Ой, Сергей, — Татьяна только рукой махнула. — Когда очень надо, люди любые ходы находят. Да и о нас с тобой подумать пора. Максим в июне приедет, бумаги посмотрит, он в таких вопросах разбирается. Если твою часть продать да к моей добавить, можно нормальную квартиру взять в новом доме. С лифтом. Мне с моей спиной на четвёртый этаж подниматься уже не шутки.
Сергей Олегович сидел с чашкой в руках и не отвечал.
— Ты чего замолчал? — сразу насторожилась Татьяна.
— Да так… — он посмотрел в чай. — Про спину думаю.
А потом случилась встреча с соседкой.
Обычная женщина с их площадки, Вера Алексеевна, вышла с мусорным ведром, увидела его у двери и остановилась, будто давно ждала повода поговорить.
— Ой, а вы кто такой будете?
— Знакомый, — ответил Сергей Олегович.
— Знакомый — это хорошо, — с пониманием закивала Вера Алексеевна. — Татьяна-то совсем одна. Хотя покойный Аркадий, царство ему небесное, при ней тоже, считай, одиноким человеком жил.
— Почему это? — не понял он.
Соседка понизила голос, наклонившись ближе:
— А потому. Она ж его с утра до вечера строила. То полотенце не так повесил, то обувь не туда поставил, то чашку не там оставил. Он, бывало, к нам заходил чаю выпить — просто чтоб дома лишний раз не слушать. Мужик был хороший, спокойный. А как в больницу попал, знаете, будто впервые свободно вздохнул. Я к нему наведывалась. Он мне и говорит: «Вера, тут кормят три раза в день, и никто за каждую мелочь не пилит».
— А она о нём так… с теплом вспоминает, — растерянно произнёс Сергей Олегович.
— Вспоминает, конечно, — усмехнулась Вера Алексеевна. — И на девятый день вспоминала, и на годовщину. Одними и теми же словами. Я уже наизусть знаю: и про кофе у дверей, и про то, как он её за руку держал до самого конца. Только не было никакого кофе, милый. Он растворимый на работе пил, а дома ему нельзя было: у неё, видите ли, давление.
Она звякнула ведром и пошла к контейнерам, оставив Сергея Олеговича стоять на лестничной площадке с неприятным холодком внутри.
Ночью ему приснился сон.
Будто стоит он в углу своей собственной квартиры, той самой, на Киевской улице. Стоит, но его словно никто не замечает. В комнатах полно людей, все в тёмном, на столе кутья, блины, тарелки, а рядом — его фотография в рамке, перетянутая чёрной лентой. Снимок был из прошлого отпуска: он в панаме, щурится на солнце. Кто-то ещё и обрезал фото криво, по самому плечу.
— Эй, — сказал он во сне. — Вы что устроили? Я же здесь.
Никто даже головы не повернул.
Он подошёл к сыну. Даниил сидел, согнувшись, и машинально крутил в пальцах вилку.
— Даниил! Сынок! — Сергей Олегович наклонился к нему. — Посмотри на меня, я тут!
— Он в последнее время совсем чужим стал, — произнёс Даниил кому-то рядом. — То приходил, то уходил. Я даже не понимаю, что о нём сказать.
И тут поднялась Татьяна Юрьевна.
На ней было чёрное платье, на голове аккуратный платочек. Люди сразу притихли.
— Для меня он был человеком-праздником, — сказала она дрожащим голосом, промокая уголки глаз. — Я каждое утро просыпалась и думала: господи, чем я заслужила такое счастье? Сергей, бывало, вставал раньше меня, варил кофе и стоял в дверях с чашкой, ждал, пока я открою глаза.
Сергея Олеговича будто льдом окатило.
— Я не варил! — закричал он. — Я кофе вообще не пью, у меня от него сердце колотится! Татьяна, что ты говоришь?!
Но она, разумеется, его не слышала.
— И главное, — продолжала она всё тем же скорбным, красивым голосом, — он держал меня за руку до последнего дня. До самой последней минуты.
Гости закивали. Кто-то шумно втянул носом воздух. Какая-то женщина у стены прошептала: «Вот это любовь, вот это жизнь…»
А Татьяна Юрьевна села обратно и уже совсем другим тоном, тихим и деловым, бросила соседке:
— Максим в июне приедет, по документам разберётся. Доля там хорошая, если грамотно оформить.
И тогда Сергей Олегович обернулся и увидел Ирину.
Она сидела почти у самого края стола, в стареньком тёмном платье — том самом, в котором последние лет десять ходила на все похороны. Она не плакала, не причитала. Просто сидела, положив руки на колени, и смотрела перед собой. Руки были до боли знакомые: с мелкими царапинами от смородиновых кустов, с припухшими пальцами, с обручальным кольцом, которое она раз сорок собиралась снять, потому что стало тесно, но так и не сняла.
— Ирина! — он кинулся к ней. — Ир, ну ты-то меня слышишь? Скажи, что слышишь!
Она не услышала.
Молча поднялась, привычным движением поправила край скатерти и направилась к двери. И только тут он заметил: кольца на пальце уже не было. Осталась лишь светлая узкая полоска на коже.
— Ирина! Подожди! Я же вернулся!
Дверь захлопнулась.
Он проснулся от того, что резко сел на кровати и не смог сразу вдохнуть. На часах было четыре десять. Чужая комната. Чужой запах. Чужие занавески в мелкий цветочек. Рубашка прилипла к спине, мокрая насквозь. Сердце стучало так яростно, будто ему снова было не шестьдесят, а тридцать, и он только что бежал на последний автобус.
Вот тебе и искра, подумал Сергей Олегович.
До шести он так и просидел на краю кровати. Потом поднялся, бесшумно оделся, сложил свои две рубашки. На кухне налил воды из крана и выпил большими глотками. Задержал взгляд на двух полотенцах: одно для рук, другое для лица.
— Ты куда собрался в такую рань? — Татьяна вышла на кухню в халате, сонная, с помятым лицом.
— Домой, — сказал он.
— В каком смысле домой?
— Тань, — Сергей Олегович говорил ровно, и это спокойствие удивляло его самого. — Спасибо тебе. Правда. Ты неплохой человек. И суп у тебя вкусный.
— Ты к Ирине, что ли?
— К жене.
— Понятно, — Татьяна Юрьевна скрестила руки на груди. — Значит, двадцать пять лет — просто коту под хвост?
— Тань. Ты говоришь, что любила меня двадцать пять лет и молчала. А как только сказала — уже через месяц мою квартиру считаешь и с сыном советуешься, как всё оформить. Это не любовь. Это расчёт.
— Да как ты смеешь…
— Я не злюсь, — перебил он негромко. — Я сам прибежал.
