— Мам, ты вообще в себе? Мы сюда отдыхать приехали, а не горбатиться батраками на твоём огороде! — сорвался Андрей и пнул ведро носком кроссовка. Оно с грохотом покатилось по доскам крыльца.
Анна Павловна застыла возле калитки, мёртвой хваткой сжав край выцветшего ситцевого передника. Полуденное солнце палило без жалости, а старые вишни в саду прогибались под тяжестью спелых, почти чёрных ягод.
За спиной Андрея лениво переминалась Юлия. Она нарочито поправила тёмные очки за двенадцать тысяч гривен и принялась рассматривать свежий маникюр с таким выражением лица, будто оказалась не на даче свекрови, а в каком-то дикарском захолустье.
— Андрюша, дорогой, отнеси наши сумки в машину, — протянула она, даже не удостоив Анну Павловну взглядом. — Тут ужасно душно. И эти запахи… деревенские. У меня уже голова раскалывается.
— Нашла себе помощников, — раздражённо бросил Андрей, подхватывая чемодан. — Восемь деревьев! Тебе надо — сама и собирай. Нам эта кислая ягода даром не нужна.
— Сынок, ну как же так? — голос Анны Павловны дрогнул, но она заставила себя говорить спокойно. — Ты же знаешь, врач мне запретил на стремянку подниматься. У меня сразу кружится голова. Я ведь рассказывала тебе про вестибулярный аппарат…
— Ну вот, опять начались рассказы про болячки, — фыркнула Юлия, устраиваясь на переднем сиденье машины. — В Киеве люди всё успевают, а тут из-за пары вёдер целую драму разыграли.
— Мы к Дмитрию в город заедем, заночуем у него, — сухо заявил Андрей, поворачивая ключ в замке зажигания. — Нам тут нервы трепать ни к чему. В воскресенье вернёмся. И приготовь что-нибудь нормальное, а не свою вишню во всех видах.
Автомобиль резко дёрнулся с места и вылетел за ворота, оставив за собой пыльное облако.
Анна Павловна ещё долго стояла у калитки одна. В висках шумело, но вовсе не от слабости. Внутри поднималась холодная, жёсткая злость, такая сильная, что от неё будто выжигало грудь.
Потом она медленно вернулась в дом. На кухонном столе остывал утренний пирог с ягодами — она испекла его специально для «любимых гостей». За какой-то один год брака её сын стал почти чужим: резким, равнодушным, будто всё доброе из него вытянула эта капризная барышня, уверенная, что еда сама появляется на полках супермаркета.
Анна Павловна подошла к окну и распахнула створку, надеясь впустить хоть немного воздуха. Из сада тянуло сладковатым запахом переспелой вишни, над ветками ровно гудели пчёлы.
И тут со стороны беседки, где молодые накануне просидели почти весь вечер, послышался чужой голос. На деревянном столике остался телефон Юлии; экран мигал уведомлениями, а из динамика снова и снова запускалось забытое голосовое сообщение.
Анна Павловна вышла во двор, взяла аппарат и невольно услышала громкий автоповтор:
— Ты представляешь, Дарья, мы у его нищей мамаши на даче! — жеманно тянула Юлия. — Тут просто музей бедности: удобства почти на улице, кругом эта дурацкая вишня. Я Андрею сразу сказала: пусть сама в земле копается. Мы с неё ещё выжмем всё, что получится, заберём деньги за аренду квартиры — и свалим.
Пальцы Анны Павловны так крепко стиснули чужой телефон, что побелели костяшки.
Внутри будто лопнула последняя тонкая нить, на которой держались материнское терпение, жалость и привычка всё прощать.
Вот, значит, как. Нищая мамаша. Музей бедности. Выжмем всё, что получится.
Анна Павловна осторожно положила телефон обратно на столик в беседке и молча направилась в дом. Теперь в её душе не осталось места прежней растерянности.
