— Юлия, я Андрея ни против кого не настраиваю, — ответила я, стараясь не сорваться. — Я всего лишь отстаиваю то, что принадлежит мне, и думаю о безопасности нашей семьи.
— То, что принадлежит тебе? — она коротко, неприятно усмехнулась. — Серьезно? Екатерина, ну не делай вид, будто мы посторонние люди. Квартира тебе досталась готовая, словно подарок судьбы. Родители оформили — и всё. Ты сама хоть один день на нее зарабатывала?
От такой бесцеремонности у меня внутри будто тугой узел затянулся.
— Мои родители тридцать лет работали, чтобы у меня было свое жилье, — произнесла я ровно, хотя голос давался с трудом. — Они многое себе не позволяли, откладывали, экономили, думали обо мне. То, что они подарили мне эту квартиру, — не случайная удача, а результат их труда и их заботы.
— Вот именно! — Юлия резко повысила тон. — Тебе повезло. А мне — нет. Я одна тяну ребенка. И когда моему сыну наконец нужен нормальный шанс, нормальный старт, ты сразу становишься в позу хозяйки и закрываешь перед нами дверь.
Она поднялась со стула и приблизилась ко мне на шаг.
— Тебе что, жалко сделать ребенку регистрацию? Ты от этого беднее станешь? Или в твоих трех комнатах стены сдвинутся, если Матвей сможет попасть в приличную школьную секцию?
— Юлия, вопрос не в секции и не в школе, — сказала я, глядя ей прямо в лицо. — Временная регистрация несовершеннолетнего — это не пустая формальность. Если мать потом не захочет снимать ребенка с учета, мне придется решать это через серьезные юридические процедуры. И проблемы будут у меня.
— Да кому сдалась твоя квартира! — она раздраженно развела руками. — Ты кем себя возомнила? Мы, по-твоему, аферисты? Я хочу только одного: чтобы мой сын учился не среди дворовой шпаны на окраине, а в нормальной гимназии.
— Тогда почему ты сама за эти годы ничего не сделала, чтобы это устроить? — спросила я без обиняков.
Юлия на секунду растерялась.
— Что ты имеешь в виду?
— Именно то, что сказала. Ты старше Андрея. Матвею уже девять. Почему за все эти девять лет ты не нашла стабильную работу? Почему не сняла жилье ближе к хорошей школе? Почему все эти вопросы должны решаться за счет квартиры, к которой ты не имеешь никакого отношения?
Ее лицо пошло красными пятнами.
— Ах, вот как ты заговорила! — процедила она. — Может, завидуешь? Я ребенка одна поднимаю, между прочим! А у тебя Андрей рядом: и ремонт сделает, и деньги домой принесет. Кстати, раз уж мы заговорили об Андрее…
Она явно ждала этого момента и теперь пошла в наступление, будто достала главный козырь.
— Андрей — мой младший брат. Он живет здесь семь лет. Семь лет, Екатерина! Он в этой квартире своими руками все переделывал, каждую полку прикручивал, каждый гвоздь забивал.
Юлия резко указала пальцем в сторону коридора.
— Вы из общего бюджета приводили это жилье в порядок. Так с чего ты решила, что только твое мнение здесь что-то значит? Андрей тоже имеет право голоса. И уж тем более он имеет право прописать родного племянника на тех метрах, где сам столько лет живет.
— У Андрея здесь нет никаких “его метров”, Юлия, — жестко оборвала я эту фантазию. — Квартира принадлежит мне. Она была подарена мне до брака и является моей личной собственностью. Андрей здесь зарегистрирован как член семьи, но распоряжаться жильем он не может. И без моего согласия никого прописать он не имеет права.
Юлия замолчала. Несколько секунд она просто смотрела на меня так, будто перед ней стоял враг.
Похоже, они с Натальей Сергеевной были уверены, что я испугаюсь давления, почувствую вину за то, что у меня есть квартира, и уступлю. Но реальность, особенно юридическая, в их планы совершенно не вписывалась.
— Ты бездушная, Екатерина, — сказала Юлия тихо, но каждое слово было пропитано злостью. — Сидишь тут в трех комнатах, как королева, а для родного племянника мужа жалеешь подпись поставить. Ничего. Мы с мамой это просто так не оставим. Андрей не слепой. Он еще поймет, с кем живет.
— Разговор закончен, — я подошла к входной двери и распахнула ее. — Тебе пора уходить.
Юлия медленно оделась, нарочито спокойно застегнула куртку и, уже стоя на пороге, обернулась.
— Запомни мои слова: ты еще пожалеешь, что так поступила с нашей семьей.
Дверь за ней закрылась, а у меня только тогда затряслись руки.
Я налила себе холодной воды, сделала несколько глотков и попыталась восстановить дыхание. Наталья Сергеевна и Юлия перешли все возможные границы. Они уже даже не пытались скрыть, что воспринимают мою квартиру как общий семейный ресурс, которым, по их мнению, можно пользоваться просто потому, что они родственники Андрея.
Но, как оказалось, самое тяжелое было еще впереди.
Вечером Андрей пришел поздно. Он даже не переоделся, не зашел в комнату, а сразу направился на кухню.
По его напряженному лицу я поняла: Юлия уже успела поговорить с ним. И, судя по выражению его глаз, пересказала нашу встречу так, чтобы я выглядела последней бессердечной эгоисткой.
— Зачем ты унижала Юлию? — начал он с порога. Голос у него дрожал от возмущения. — Она пришла нормально поговорить, по-человечески попросить за сына. А ты начала тыкать ей в то, что она без работы и якобы ничего в жизни не добилась?
— Андрей, я сказала ей то, что думаю, — спокойно ответила я, хотя внутри все уже напряглось. — Она пришла в мой дом не просить, а требовать регистрацию. И при этом заявила, что я обязана делиться, потому что квартира мне досталась “просто так”.
— А разве она совсем не права? — вдруг выкрикнул он.
Я застыла. За семь лет нашей совместной жизни Андрей впервые повысил на меня голос вот так — резко, почти с ненавистью.
— В чем именно она права, Андрей? — спросила я тихо.
— В том, что тебе все дали готовым! — он распалялся все сильнее. — Родители обеспечили тебя жильем, прикрыли со всех сторон. А моя семья всю жизнь выкручивалась как могла. И когда появляется шанс помочь хотя бы мальчишке попасть в нормальную школу, ты сразу начинаешь показывать, кто здесь единственная владелица.
Он сделал шаг ко мне и произнес то, после чего у меня внутри словно что-то окончательно оборвалось:
— Ты меня вообще за человека считаешь? Или я для тебя просто бесплатный мастер по ремонту и приложение к твоей драгоценной квартире? Если ты так держишься за свою собственность, может, мне тогда собрать вещи и освободить твою личную территорию?
Он стоял напротив, тяжело дыша, с перекошенным от обиды лицом.
В его глазах не было ни рассудка, ни желания понять меня. Там жила только чужая боль, аккуратно вложенная в него матерью и старшей сестрой. Они слишком точно нажали на его слабые места и превратили вопрос регистрации Матвея в вопрос его мужского достоинства.
