— Мам, завтра завезу к тебе ребят. На всё лето, как всегда.
Дочкин голос звучал так беззаботно, будто она сообщала, что по дороге оставит у меня сумку с продуктами, а не троих детей на три месяца.
Я в тот момент стояла посреди кухни, сжимая мокрую тряпку. За окном уже припекал июнь, началась первая настоящая жара. Соседка Тамара вторую неделю уговаривала меня поехать с ней в санаторий: путёвка подвернулась срочная, на двоих. А я всё тянула, не решалась ответить.
— Марин, подожди, — сказала я. — Я в этом году вообще-то хотела иначе…
— Ой, ма-ам, ну что ты начинаешь? — протянула она. — Ты же всё равно дома. Огород, грядки, хозяйство. А мне работать надо, Андрей тоже занят.
И связь оборвалась. Она уже всё решила. За меня. Как и всегда.
Так повторялось восьмое лето подряд. Внуков привозили ко мне в начале июня, а забирали только в последних числах августа. Трое детей: старшему девять, среднему семь, младшей четыре. Девяносто дней без передышки. Без выходных. Без возможности сказать: «Я устала».
Я их любила. Господи, как любила. Но даже любовь не отменяет усталости.
И вот я стояла с этой тряпкой в руке и вдруг поймала себя на мысли: а когда у меня в последний раз было лето? Моё собственное. Не детское, не огородное, не заготовочное. Такое, чтобы утром открыть глаза и понимать: сегодня я никому ничего не должна.
Я пыталась вспомнить — и не смогла. Совсем.
Внуков привезли ровно в семь утра. Марина почти не вышла из машины: вытащила сумки, поставила их у крыльца, быстро поцеловала меня в щёку, бросила: «Спасибо, мам!» — и уже через минуту укатила на работу. Андрей, сидевший за рулём, только кивнул мне через стекло.
А на пороге остались трое. Один меньше другого. Рюкзаки, пакеты с одеждой, игрушки, отдельный кулёк с лекарствами для младшей — у Дарьи аллергия на цитрусовые и пыльцу.
И понеслось.
Вставать приходилось в четыре утра. Корова сама себя не подоит, курицы корма не насыплют, поросёнок орёт так, будто его неделю не кормили. Потом надо было готовить завтрак. Дарья кашу не признавала: отворачивалась, хныкала, водила ложкой по тарелке. Илье нужен был омлет — обязательно без лука и чтобы нигде не поджарился край. Матвей требовал блинов со сметаной. Я металась между плитой, столом и раковиной, переворачивала сковородки, мешала кашу, а поясница уже тянула с самого утра. Мне шестьдесят один, а не двадцать.
После завтрака начинался огород. Полоть, поливать, окучивать, подвязывать. Картошка, морковка, свёкла, кабачки, тыквы, две теплицы с помидорами. Двадцать соток земли. Всё лето — на коленях, в пыли, в мокрой от пота рубахе, согнувшись так, что к вечеру спину будто деревянным обручем стягивало.
А рядом — дети.
Дарью невозможно было удержать подальше от ягод: то в малину залезет, то в смородину. Однажды завизжала на всю улицу — оса ужалила её в палец. Илью я вытаскивала из бочки с дождевой водой: мокрый насквозь, штаны хоть выкручивай. Матвей носился с соседскими мальчишками на велосипедах где-то за прудом, а ближе к вечеру являлся домой с разбитой коленкой, чумазый и счастливый.
Я словно распадалась на куски. С утра — хозяйство и грядки. Днём — внуки. Вечером — банки. И так снова, и снова, без конца.
Тем летом помидоры уродились такие, что ветки ломились. Каждый вечер я становилась к плите и закрывала всё, что успевала собрать: огурцы, лечо, аджику, компоты, вишнёвое и смородиновое варенье. До самой полуночи кухня стояла в пару, в духоте, в запахе уксуса и кипятка. Банки обжигали пальцы, крышки не хотели закручиваться, ладони трескались от земли, воды и горячего стекла. Кожа стала грубой, будто наждак.
— Баб, а ты почему вообще никогда не отдыхаешь? — однажды спросил Матвей.
Он стоял в дверях кухни и смотрел, как я в одиннадцатом часу вечера закручиваю очередную банку машинкой.
Я ему улыбнулась. А сказать ничего не смогла.
Потому что и правда — почему?
К середине июля у меня прихватило сердце. Прямо на грядке, среди морковной ботвы. В глазах резко потемнело, в ушах зашумело, будто кто-то включил гулкую сирену. Я опустилась на землю, посидела немного, сунула таблетку под язык. Надо бы лечь, отлежаться, отдышаться. Но как лечь? Дарья в это время уже обрывала малину горстями. Стоит не уследить — объестся, её обсыплет с головы до ног, потом ещё попробуй вызови помощь в нашу даль.
Я поднялась, держась за край грядки, переждала слабость и снова взялась за прополку.
Тамара всё ещё звонила:
— Галин, ну что, поедешь со мной? Места пока есть, но путёвки разбирают быстро.
— Не могу, Тамар. У меня внуки.
— Опять? Они же у тебя, кажется, третий год подряд всё лето живут.
— Восьмой, — тихо поправила я.
На том конце провода повисла пауза. Потом Тамара тяжело вздохнула:
— Галин, ты хоть себя пожалей. Ты не железная. Сломаешься ведь.
После разговора я присела на лавочку возле грядок и начала считать. Восемь летних сезонов. По девяносто дней каждый. Семьсот двадцать дней. Почти два года моей жизни, отданные без остатка. Два года без нормального сна, без отдыха, без моря, без тишины. Море я видела в последний раз, когда сама Марина ещё училась в седьмом классе.
Дочь звонила по воскресеньям. Раз в неделю. И разговор всегда был один и тот же:
— Как дети?
Вот и всё. Ни «мам, как ты?», ни «тебе не тяжело одной с тремя?», ни «может, приехать помочь?».
Однажды я не выдержала и сказала сама. Что устаю. Что спина к вечеру будто отнимается. Что в жару сердце схватывает. Что давление подскакивает почти до двухсот.
— Мам, ну потерпи немного, — бодро ответила Марина. — Лето быстро пролетит, сама не заметишь. Ты же у меня крепкая, тебе не привыкать.
Не привыкать.
Восемь лет подряд — и всё ещё «не привыкать».
В конце августа Марина приехала за детьми. Сначала бросилась к ним: обнимала, целовала, ахала, как они выросли, как она соскучилась. А потом, даже толком не поговорив со мной, сразу направилась в погреб — смотреть заготовки.
— Ой, мам, сколько ты всего закрыла! Вот молодец у меня!
И я, дурная, от этой короткой похвалы даже расправила плечи. Будто девочка, которую наконец-то похвалила строгая мать.
Прошёл месяц. Наступил сентябрь — тихий, золотистый, с первыми жёлтыми листьями на деревьях.
В тот вечер я решила спуститься в погреб за компотом. Для себя. Очень захотелось холодного вишнёвого: налить стакан, сесть перед телевизором и хоть немного почувствовать, что лето закончилось и теперь можно выдохнуть.
Я спустилась по ступенькам и застыла на нижней, как вкопанная.
Полки были пустые.
Двести банок. За лето я закрыла двести банок: помидоры, огурцы, лечо, аджику, варенье, компоты. Всё это время я стояла у плиты после огорода и детской суеты, веря, что хотя бы зимой смогу спокойно открыть баночку для себя.
