— Представляешь, предлагает, чтобы я сама стояла у плиты и жарила себе яичницу!
Артём перевёл взгляд с неё на меня. Я сидела за столом, доедала йогурт и не произносила ни слова. Абсолютное спокойствие: ложка — рот, ложка — рот.
— Тётя Галина, Ирина действительно в отпуске, — осторожно сказал он. — Хочешь, я сам приготовлю тебе омлет?
Он и приготовил. А я наблюдала, как Галина Сергеевна ела этот омлет с выражением лица человека, которого несправедливо сослали на каторгу. В каждом её движении было страдание. Каждый кусочек будто давался ей через боль. Но тарелку она всё равно опустошила.
После завтрака она кому-то позвонила. Я не собиралась слушать, честно. Просто стены у нас в квартире не бетонная крепость.
— Валентина, ты даже не поверишь! Невестка окончательно распоясалась. Сидит себе, кофе попивает, а я тут голодная. Артём, бедный мальчик, вынужден сам у плиты стоять. Она его совсем в прислугу превратила!
Бедный мальчик. Сорок лет. Рост метр восемьдесят пять. Инженер. Несчастное дитя.
Я прикрыла дверь спальни и вернулась к книге. Детектив я купила специально для отпуска. Сто двадцать страниц — и, к счастью, ни на одной из них не фигурировала родственница мужа.
К обеду Галина Сергеевна решила сменить тактику. Она вошла на кухню и принялась готовить самостоятельно. Но делать это тихо, разумеется, не собиралась. Кастрюли грохотали так, будто она собирала не суп, а барабанную установку. Тарелки опускались на стол с таким звоном, словно им объявили войну. Каждый ящик выдвигался под тяжёлый вздох, будто внутри лежали не вилки и ложки, а руины её надежд.
Пассивная агрессия. Первый параграф учебника.
Я продолжала читать.
Через какое-то время Артём заглянул в спальню.
— Ир, может, всё-таки поможешь ей?
— Артём, она взрослый человек. Пятьдесят лет как-то кормила себя без моей помощи. Уверена, и сегодня справится.
— Но она же обижается.
— Нет. Она давит на жалость. Это не одно и то же.
Он присел на край кровати и какое-то время молчал. Потом тихо сказал:
— Я понимаю. Просто мне очень трудно ей отказывать.
Вот тогда я закрыла книгу. Потому что это было важнее любого детектива. Впервые за много лет мой муж произнёс вслух то, что давно висело между нами.
— Артём, ей тяжело смириться с тем, что ты уже взрослый. А тебе тяжело принять, что ты не обязан перед ней всю жизнь отчитываться. Да, она два года занималась твоим воспитанием. Это правда. Но это не договор на пожизненное послушание.
Он провёл пальцами по переносице. Так он делал с детства, когда нервничал.
— Она ведь совсем одна. Мужа нет, дети далеко.
— Она одна не потому, что мир жестокий, а потому что рядом с ней трудно находиться. Дети далеко, потому что выбрали дистанцию. И это не наша вина, Артём.
Жёстко? Возможно. Зато честно. Я слишком устала заворачивать очевидное в мягкие салфетки.
Он кивнул. Не радостно. Но так, будто наконец услышал.
Остаток второго дня развивался по нарастающей. Галина Сергеевна обнаружила в ванной мою маску для волос и устроила двадцатиминутную лекцию о том, как вся эта «химия» губит кожу головы. Потом попыталась загрузить наше бельё вместе со своим, объяснив, что «так хозяйственнее».
Каждое её движение сопровождалось замечанием. Каждое замечание было уколом. Каждый укол — маленькой булавкой, которую она старательно втыкала куда побольнее.
Но я не отвечала. И именно это выводило её из себя сильнее всего.
Вечером она достала последний аргумент. Слёзы.
— Я приехала к вам, потому что соскучилась по Артёму. А вы оба от меня прячетесь, будто я чужой человек. Я ведь тебя растила, Артёмушка.
Были ли слёзы настоящими? Может быть. Боль — тоже вполне реальная. Но смысл этих слёз я видела ясно: вернуть себе власть.
Артём обнял её. Заварил чай. Сказал что-то мягкое и тёплое. Но не извинился. И не пообещал, что теперь всё снова будет по её правилам. Впервые.
Ночью он лежал рядом молча. Потом вдруг произнёс:
— Она завтра уедет. Я чувствую.
— Почему ты так решил?
