Он ещё добавил, что труба там стояла надёжная, «железная», и, как тогда всем казалось, прослужит чуть ли не полвека.
Разговор со старым соседом я записала на диктофон. Позже, переслушивая запись и вспоминая слова Станислава Романовича, я всё отчётливее понимала: никаких документов у него нет. Только эта устная договорённость, пересказанная за годы десятки раз, причём в моём случае она скорее подтверждала мою позицию, чем его.
Светлана попыталась предложить мирный вариант. По её мнению, я могла бы оплатить лишь ту часть расходов, которая относилась к подключению, месту врезки и нынешнему насосу, а само бурение новой скважины Станислав Романович должен был оставить за собой. Но сосед сразу встал в жёсткую позицию: либо я отдаю половину всей суммы, либо разговора вообще не будет. На этом и разошлись — каждый со своим намерением писать претензию.
Следующую неделю я провела в городе, но мыслями всё время возвращалась на дачу. Дмитрий, юрист, внимательно посмотрел присланные мной фотографии бумаг и, кажется, даже с облегчением выдохнул. План участка, дедова записка, а главное — расположение скважины внутри границ моей земли, по его словам, были серьёзными аргументами. Он посоветовал мне запросить выписку из украинского реестра вещных прав и заказать геодезическую съёмку.
Я так и сделала. Геодезист приехал в будний день, когда Станислава Романовича на участке не было. Он долго ходил вдоль забора с прибором, сверял точки, вбивал колышки и что-то отмечал в планшете. Через четыре дня мне на электронную почту пришёл предварительный план с координатами. Я открыла файл — и сердце у меня застучало так, будто я только что пробежала несколько кварталов.
И старая скважина, и новая находились не возле границы и не «на общей линии», как утверждал сосед, а внутри моего участка. Первая — примерно в полутора метрах от межи, вторая — чуть ближе, около метра с четвертью. Выходило, что Станислав Романович пробурил новую скважину фактически на моей земле, не спросив у меня ни разрешения, ни даже формального согласия.
С этими распечатками я снова приехала к Светлане, на этот раз без соседа. Мы устроились в её беседке, пили холодный лимонад, а я раскладывала перед ней листы с координатами и схемой. Она долго смотрела на бумаги, потом покачала головой.
— С юридической стороны ты, конечно, права, — сказала она наконец. — Но, Екатерина, Станислав Романович человек упрямый. Он будет стоять на своём до последнего. И ещё учти: среди соседей он уже успел всё преподнести по-своему. Рассказывает, будто ты решила оставить пожилого человека без воды после того, как он вложил последние сбережения. Честно говоря, сочувствия к тебе пока немного.
— Но я же не виновата, что он начал бурить без моего разрешения, — сказала я, сжав стакан так крепко, что лёд внутри звякнул о стенки.
— Люди редко разбираются в подробностях, — мягко ответила Светлана. — Им проще увидеть картинку: ты молодая, работаешь в городе, а он пенсионер, который живёт здесь постоянно. Поэтому подумай не только о документах, но и о том, как ты объяснишь свою позицию.
Я думала об этом почти весь вечер. И чем дольше прокручивала ситуацию, тем яснее понимала: действовать надо не на эмоциях, а строго по закону. Если я просто пойду в суд, выиграю и перекрою ему воду, меня моментально объявят бессердечной городской хозяйкой, которой наплевать на старика. Но если я предложу оставить ему доступ к воде на моих условиях — с письменным соглашением, где будет указано, что он пользуется скважиной без права требовать с меня деньги за самовольные работы, — тогда всё будет выглядеть иначе.
В тот же вечер я написала Дмитрию и попросила подготовить досудебную претензию. Он ответил, что набросает проект за пару дней.
Общее собрание садового товарищества назначили на первую субботу августа. Стояла такая жара, что асфальт на трассе казался мягким, а в посёлке пахло раскалённой хвоей, сухой травой и пылью. В небольшом помещении правления включили старый вентилятор, но толку от него почти не было: он лишь перегонял по комнате горячий воздух. На скамейках сидели почти все активные дачники — около двадцати человек.
Я пришла с папкой. Станислав Романович тоже явился с папкой, только у меня внутри лежали не расчёты и требования, а заключение геодезиста, выписка из реестра вещных прав, фотография деда и копия нотариально заверенной досудебной претензии.
Сосед сел напротив и положил перед собой уже знакомый скоросшиватель. Выглядел он усталым: под глазами темнели тяжёлые мешки, лицо осунулось. Но держался он прямо, словно заранее приготовился к бою. Первым слово дали ему.
— Уважаемые соседи, — начал Станислав Романович, обводя всех взглядом. — Вы знаете, что я здесь живу круглый год. Три месяца назад старая скважина почти перестала давать воду. Я не мог сидеть и ждать, пока Екатерина соизволит приехать и поговорить. Я за свои деньги, сто двадцать тысяч гривен, пробурил новую, поставил насос, всё подключил. Её дед, Андрей Павлович, дай Бог ему здоровья, всегда говорил: скважина общая, значит, расходы делим пополам. Я попросил Екатерину вернуть половину — шестьдесят тысяч гривен. Она отказалась. Тогда я временно ограничил подачу воды. А теперь я сижу перед вами, и меня выставляют чуть ли не вором.
Он достал из папки ксерокопию какого-то листа и развернул её к присутствующим.
— Более того, у меня есть подтверждение. Вот расписка, написанная рукой Андрея Павловича. В ней сказано, что он обязуется компенсировать половину расходов на любую будущую замену скважины. Подпись, дата — шестнадцатое июля тысяча девятьсот девяносто шестого года.
По залу сразу пошёл шёпот. Я невольно вытянула шею, пытаясь рассмотреть бумагу. Почерк действительно напоминал дедов: мелкие буквы, лёгкий наклон вправо. Но почти сразу что-то царапнуло взгляд. Дед всегда писал месяц по-своему, с одной и той же характерной ошибкой, над которой в семье даже иногда добродушно шутили. А здесь слово было выведено правильно, аккуратно, как будто специально. И дата меня насторожила ещё сильнее: в июле девяносто шестого дед, насколько я помнила по семейным рассказам, лежал в больнице с тяжёлой пневмонией.
Подделка. Почти наверняка.
Кричать я не стала. Просто поднялась, подошла к столу и попросила у Светланы разрешения ознакомиться с документом. Бумагу взяла осторожно, за самый уголок. Чем дольше смотрела, тем сильнее убеждалась: передо мной не дедова расписка. Сердце билось где-то в горле, но голос я заставила звучать ровно.
— Станислав Романович, этот документ вызывает у меня серьёзные сомнения. Я передам его на почерковедческую экспертизу, — сказала я и, не дожидаясь его реакции, положила лист обратно.
— Да ты просто платить не хочешь! — сорвался он, резко подаваясь вперёд. — Вот и устраиваешь представление перед людьми!
В помещении поднялся гул. Кто-то с задних скамеек предложил «просто проголосовать и решить по-человечески», но Светлана сразу остановила разговор. Она напомнила, что садовое товарищество не имеет права разбирать имущественные споры и тем более устанавливать, кто кому сколько должен. Такой вопрос может решаться только юридически.
А в моей папке уже лежало предварительное заключение почерковеда, которое я заказала заранее, будто предчувствуя подобный поворот. Оглашать его при всех я не стала. Не хотела добивать Станислава Романовича публично, хотя внутри меня всё переворачивалось от мысли, насколько далеко он готов зайти ради своей правоты.
После собрания я направилась к машине, но возле выхода меня окликнула Татьяна Юрьевна — та самая соседка со спаниелем.
— Екатерина, а что там с этой распиской? Она правда ненастоящая?
— Похоже, да, — ответила я тихо.
