Зато под схемой обнаружился ещё один лист — узкий, неровно оторванный от старого блокнота. На нём дедовским почерком, мелким, плотным и уверенным, было написано: «Скважина моя. Бурили 5 июля 1995 года. Станислав потом попросил подключиться, разрешил без оплаты. По-соседски».
Я несколько раз пробежала глазами эти строки, каждый раз спотыкаясь о слова «без оплаты». Выходило, дед не заключал с ним никакой сделки, не продавал долю и не оформлял совместное пользование. Он просто позволил соседу брать воду, потому что так тогда было принято: живёте рядом — помогите друг другу. А теперь Станислав Романович требовал с меня деньги за новую скважину, которую сам решил пробурить, не спросив ни меня, ни правление, ни кого-либо ещё.
Я всё ещё сидела на полу, прислонившись лопатками к старому комоду, и держала в руках эту записку, когда из того же конверта выскользнула фотография. Бумажная, потемневшая по краям, в тонкой обложке. На снимке дед стоял возле обсадной трубы: молодой, загорелый, в брюках, подвёрнутых почти до колен, и улыбался прямо в объектив. На обороте синей шариковой ручкой было выведено: «Моя вода. 1995».
Я поднесла снимок к свету из окна, и на меня будто пахнуло тем далёким июльским теплом. Мне тогда было всего четыре. Дед наливал в большую бочку воду, она за день нагревалась на солнце, а потом он включал насос и смеялся, когда я визжала от восторга, плескаясь в этой импровизированной купели. Никаких разговоров о «совместной скважине», о долях, сметах и папках с подсчётами в моей памяти не было. Была дедова вода, дедов участок и его простое соседское великодушие.
У окна противно зажужжала муха, и я вздрогнула, будто меня окликнули. Решение созрело не мгновенно, но именно эта записка и фотография стали той точкой, от которой всё начало выстраиваться иначе. Если прежняя скважина находилась на нашей земле, если дед разрешил Станиславу пользоваться ею безвозмездно, а новую сосед пробурил по собственной инициативе и без согласований, значит, у меня были не только воспоминания, но и вполне конкретная опора.
Я взяла телефон, аккуратно сфотографировала и листок, и снимок, затем отправила всё знакомому юристу Дмитрию. После этого спустилась на кухню, снова налила себе чая и устроилась у окна. Солнце уже поднялось выше, добралось до кухонного стола, и в его лучах медленно кружилась пыль. Со стороны участка Станислава Романовича донёсся стук молотка. Он, наверное, что-то чинил или прибивал, совершенно уверенный, что правда на его стороне. А я сидела и думала: его требование «плати половину» сначала прозвучало для меня как приговор, но теперь стало только первым узлом в длинной верёвке, которую придётся распутывать до конца.
Через неделю вода пропала.
В пятницу вечером я приехала на дачу измученная: за плечами осталось пятичасовое совещание по проекту загородного клуба, голова гудела, и единственным желанием было полить розы, принять душ и лечь спать. Я вошла в дом, поставила сумку у двери, открыла кран на кухне — тишина. Ни рывка, ни шипения, ни капли.
Сначала я решила, что дело в вентиле. Спустилась в подпол, проверила всё на ощупь — открыто. Потом вышла к трубе у скважины и увидела на отводе, который шёл к моему участку, новый блестящий замок. Рядом, привязанный к трубе, болтался прозрачный пакет. Внутри лежала записка: «Заплатишь — открою».
Меня будто толкнули в грудь. Я стояла перед этим замком и смотрела на него, как на что-то невозможное. Станислав Романович не просто пригрозил, не просто повысил голос и не прислал очередной расчёт. Он взял и физически перекрыл мне воду. В самую жару, когда земля трескалась, розы стояли с опущенными листьями, а на грядках наливались огурцы.
Я обошла забор и постучала в его калитку. Сначала было тихо. Я постучала ещё раз, громче. Наконец он вышел, остановился в проёме и перегородил проход всем корпусом.
— Станислав Романович, это вы повесили замок? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Я, — спокойно сказал он. — А что? Пока не оплатишь свою часть, через мой насос вода к тебе не пойдёт. Теперь труба питается от меня. Такая техническая ситуация.
— Вы понимаете, что это самоуправство? Вы не можете просто оставить мой участок без воды.
— А ты, значит, можешь бесплатно пользоваться чужой скважиной? — он прищурился и сложил руки на груди. — Не нравится — иди в суд. Там и узнаем, кто прав.
Я не стала продолжать. Развернулась и пошла обратно. От жары мысли расползались, как плавящийся воск, но злость собрала меня лучше любого холодного душа. Дома я сразу набрала Светлану, председателя нашего садового товарищества. Она работала риелтором в городе и приезжала на дачу в основном по выходным, но телефон, к счастью, брала почти всегда.
— Светлан, у меня началась настоящая война с соседом, — сказала я без предисловий. — Он перекрыл воду и требует шестьдесят тысяч гривен за новую скважину, которую пробурил без моего согласия.
— Так, Екатерина, спокойно, — ответила она. — Давай по порядку. Он выносил этот вопрос на общее собрание?
— Нет. Просто пришёл с папкой, объявил сумму, а теперь повесил замок.
Светлана тяжело вздохнула и предложила встретиться на следующий день в домике правления. Я согласилась. Вечером пришлось ехать к колонке у въезда в товарищество, набирать воду в канистры и тащить их обратно. Полила только самое важное — розовые кусты возле крыльца и пару грядок, которые уже начинали вянуть. Потом села на ступеньки.
Солнце опускалось за сосны, небо становилось густо-оранжевым, тишина стояла вязкая, почти неподвижная. Только цикады звенели в траве. И вдруг я с пугающей ясностью поняла: дача без воды перестаёт быть местом отдыха. Она превращается в ловушку, из которой хочется выбраться как можно скорее.
На следующий день в маленьком здании правления собрались втроём: я, Светлана и Станислав Романович. Он пришёл всё с той же папкой, сел напротив меня и положил руки на стол так, будто собирался вести переговоры с должником. Внутри пахло пересохшими досками, старой бумагой и застоявшимся табачным дымом. На стене висел план товарищества, ниже — график дежурств.
Светлана первой нарушила молчание:
— Станислав Романович, объясните, пожалуйста, на каком основании вы перекрыли подачу воды на соседний участок.
— На основании элементарной логики, — ответил он и постучал пальцами по папке. — Я потратился, Екатерина отказывается компенсировать. Нет оплаты — нет воды.
— Но скважина у нас никак не оформлена как совместная собственность, — спокойно возразила Светлана. — Протокола общего собрания нет, решения по товариществу нет. По документам водоснабжение индивидуальное. Если вы считаете, что вам должны деньги, вопрос решается через суд, а не через самовольное отключение.
— Вот пусть суд и разбирается, — пожал плечами он. — А пока либо платит, либо бурит себе отдельную скважину. У меня тоже есть права.
Говорил он настолько уверенно, что на секунду я почти почувствовала сомнение. Почти. Потому что накануне вечером мне удалось найти ещё одно подтверждение.
Я обзванивала старожилов и в какой-то момент дозвонилась до дяди Павла, который жил через два участка от нас и помнил ещё те годы, когда вместо дачного посёлка здесь стоял сплошной лес. Мы встретились у его перекошенной веранды. Ему было уже под восемьдесят, ходил он с палкой, зато память у него оставалась удивительно ясной.
— Конечно, помню, — сказал он, едва я объяснила, о чём речь. — Твой дед сам этим занимался, нанимал рабочих из города. Станислав тогда только участок купил, у него и дома ещё не было. Дед ему потом сказал: подключайся, воды хватит, денег не надо, по-соседски. А о ремонтах и долях тогда вообще никто не говорил.
