— Виктория, открой, это я приехала!
— Кто именно «я»? Назовитесь, пожалуйста.
Надежда Сергеевна поставила тяжеленный баул прямо на бетонные плиты возле калитки и, нахмурившись, уставилась на маленькую серую коробку домофона, словно внутри нее прятался живой человек. Из динамика доносился ровный, учтивый и совершенно посторонний голос — будто не из дома сына, а из какой-нибудь справочной службы. Женщина провела рукавом плаща по вспотевшему лбу.
— Виктория, ты что, меня не узнаешь? Это Надежда Сергеевна, твоя свекровь! Открывай уже, у меня руки сейчас оторвутся.
— Ваш приход не был согласован. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала.
Коротко пискнуло, потом воцарилась тишина. Надежда Сергеевна растерянно моргнула. На секунду ей даже показалось, что она неправильно расслышала.
У ворот нового дома сына она топталась уже минут пять. А до этого тряслась сначала в одном автобусе, потом пересаживалась в районном центре на другой, а последние двадцать минут тащилась пешком от остановки, потому что маршрутка в поселок ходила редко, всего раз в час, и ждать ее у женщины не осталось ни сил, ни терпения. В одной руке она держала баул, где лежала трехлитровая банка домашнего смородинового варенья. В другой — пакет с курицей: птицу она еще вчера вечером сама зарубила, ощипала, опалила над газовой конфоркой и аккуратно завернула. Курица предназначалась для Алексея. С детства он обожал именно такую — жареную, с румяной хрустящей корочкой.
Плечи ныли от тяжести. Пальцы онемели и побелели от врезавшихся ручек пакета. А из динамика по-прежнему тянулся только бездушный электронный фон, словно на другом конце была не невестка, а автоматический ответчик из регистратуры поликлиники.
Надежда Сергеевна снова нажала кнопку.
— Виктория, ну хватит уже валять дурака. Это я, Надежда Сергеевна. Мать Алексея. Открывай калитку. Я тебе говорю, курицу привезла, свежую, вчера только разделала.
— Здравствуйте. Оставьте сообщение, и мы вам перезвоним.
Фраза прозвучала приветливо, спокойно, но до того равнодушно, что от этой вежливости становилось только обиднее. Будто кто-то сотый раз подряд произносил заученный текст и не вкладывал в него ни капли живого чувства. На мгновение Надежда Сергеевна даже подумала: может, это и в самом деле не Виктория, а запись? Но стоило ей нажать кнопку еще раз, как раздался тот же самый голос — только слова были переставлены иначе.
— Пожалуйста, представьтесь и сообщите цель визита.
— Цель визита? — почти вскрикнула она, не веря своим ушам. — Да какая еще цель? Здесь мой родной сын живет! Я мать, понимаете? Я имею право приехать к сыну без всяких записей, пропусков и ваших этих… электронных порядков!
На этот раз ответа не было. Домофон молчал так упрямо, будто сам обиделся.
Надежда Сергеевна отступила на шаг и подняла глаза на дом. Свежий кирпич, большие окна, аккуратный металлический забор. Этот забор она узнала бы с закрытыми глазами. Когда-то именно на него она добавляла деньги, потому что Алексей с Викторией сперва собирались поставить простую сетку, а она тогда сказала: несерьезно это, не дом, а огород какой-то получится. Нужен нормальный забор — с кирпичным основанием и крепким профнастилом сверху. Ради этого она сняла почти все, что откладывала себе на старость. Около ста шестидесяти тысяч гривен. Эту сумму она помнила до последней копейки: снимала не сразу, а частями, три раза ходила в банковское отделение, стояла в очередях и слушала, как кассирша сочувственно вздыхает, узнав, на что пожилая женщина отдает такие деньги.
«Да я же в этот дом столько вложила», — с горечью подумала она, глядя на блестящие стеклопакеты.
В памяти сразу всплыло, как они с Алексеем ходили по строительным магазинам, выбирали плитку для крыльца, спорили с прорабом из-за раствора, проверяли, ровно ли уложены ступени. Она вкладывала туда не только деньги. В этом доме остались ее бессонные ночи, долгие телефонные разговоры с сыном, его жалобы на нехватку средств, ее собственные слезы над депозитной книжкой, когда она понимала: запасов почти не осталось, зато у Леши будет свой дом.
И вот теперь эта самая калитка, эта маленькая серая коробочка с кнопкой и камерой, будто издевалась над ней: «Представьтесь, пожалуйста».
Надежда Сергеевна опять надавила на кнопку. На этот раз резко, с раздражением, почти вдавив ее пальцем в панель.
— Виктория! Прекрати этот спектакль! Немедленно открывай!
В ответ — ни звука.
В груди у нее поднялась горячая, неприятная волна. Это чувство она знала давно: оно всегда появлялось, когда ее не слышали, не понимали или делали вид, что она лишняя. Всю жизнь Надежда Сергеевна привыкла пробивать дорогу характером. На ткацкой фабрике, где она двадцать три года простояла у станка, никто не спрашивал разрешения, если нужно было подойти к начальнику цеха и сказать правду прямо в лицо. Позже, когда фабрику закрыли и ей пришлось устроиться в столовую при училище, там тоже все было понятно: если людей надо накормить — значит, накормить, не оглядываясь на капризы, расписания и чужие недовольные лица. Она всегда добивалась своего работой, настойчивостью и прямотой. И раньше ей казалось, что нет такой преграды, которую нельзя взять упорством.
Но эта холодная коробка с камерой не поддавалась ни крику, ни упрямству, ни материнскому праву.
Она достала из кармана старенький телефон с потрескавшимся экраном и набрала номер сына.
Гудки тянулись долго. Наконец Алексей ответил. В трубке слышался офисный шум: приглушенные голоса, чей-то смех вдалеке, быстрый стук клавиш.
— Мам, привет. У меня через пять минут совещание. Что-то случилось?
— Леша, я у вас под воротами стою! Замерзла, устала, а Виктория меня не впускает! Какой-то домофон отвечает, я ему говорю-говорю, а он одно и то же бубнит: «представьтесь», «оставьте сообщение»!
На другом конце сын тяжело вздохнул. И это был не вздох удивления. Скорее усталый, привычный, такой, какой она все чаще слышала от него в последние годы.
— Мам, ну мы же просили предупреждать заранее. Ты знаешь, у нас свой график, свои дела.
— Какие еще дела, Алексей? Я курицу привезла! Твою любимую, домашнюю, чтобы пожарить! Я ради этого через полрайона добиралась, два автобуса сменила!
— Мам, пожалуйста, только не устраивай сцену у калитки. Соседи услышат. Позвони Виктории, поговори с ней нормально, договорись, хорошо? Я правда сейчас не могу, у меня встреча.
В трубке коротко пискнуло. Алексей отключился первым. Раньше он почти никогда так не делал.
Надежда Сергеевна опустила телефон и еще несколько секунд смотрела на потемневший экран, будто ждала, что сын сейчас перезвонит, скажет, что погорячился, извинится и попросит жену немедленно открыть. Но телефон молчал.
«Договорись с ней нормально», — повторила она про себя его слова, и внутри все болезненно сжалось.
Договариваться? С кем? С невесткой, которая живет в доме, куда она вложила свои последние сбережения, и теперь не пускает на порог мать собственного мужа?
Надежда Сергеевна медленно перевела взгляд на баул, стоявший у ее ног.
