Сентябрь выдался на редкость ласковым, и весь день я провела на даче: снимала с веток последние яблоки, приводила грядки в порядок, укрывала розы еловыми ветками перед холодами. В город добралась уже под вечер — вымотанная, с двумя тяжёлыми сумками в руках.
Едва переступила порог, как сразу почувствовала: в квартире кто-то чужой. В прихожей висел густой сладковатый аромат духов, таких я никогда не покупала и даже рядом с ними в магазине не задерживалась. А на обувной полке, именно там, где обычно стояла моя пара, расположились замшевые сапоги, размером примерно сороковым. У меня — тридцать седьмой.
Из кухни появилась невестка. Руки она вытирала о моё полотенце с вышитыми васильками, будто так и надо.
— Наталья Юрьевна, нам нужно поговорить, — произнесла она без приветствия.
Я молча сняла куртку, повесила её на крючок. Сумки оставила у самой двери: пройти дальше мешали чужие сапоги.
— Говорите, — ответила я.
Следом вышел сын. Лицо у него было виноватое, как у мальчишки, которого привели к завучу, а он ещё не решил, сознаваться сразу или попытаться выкрутиться.
— Мам, тут такая ситуация… — начал Дмитрий.
Ситуация, как выяснилось, была вот какая.
Мать Ирины, Светлана Павловна, пять лет назад развелась и жила в Полтаве. Теперь она собралась перебраться в наш город — поближе к дочери и внукам. Свою квартиру в Полтаве она выставляет на продажу, но денег, которые получит, на жильё здесь ей всё равно не хватит.
— Ирина всё посчитала, — Дмитрий неловко переминался с ноги на ногу, — если продать дачу, как раз можно будет добавить недостающую сумму.
Я перевела взгляд на невестку.
— Ирина, ты сейчас серьёзно это говоришь?
— Более чем, — спокойно отозвалась она. — Дача вам, по сути, ни к чему. Вы там появляетесь раз в неделю. А моей маме жить негде.
Я стояла в собственной прихожей, всё ещё в уличной обуви, и слушала, как мне деловито объясняют, что принадлежащее мне на самом деле мне не нужно. Зато очень нужно женщине, которую за всю жизнь я видела от силы раз восемь.
— Дача продаваться не будет, — сказала я.
Для меня это место было не просто участком за городом. Это был родительский дом. Туда я возила своих детей, теперь вожу внуков. Клубнику там сажала своими руками, каждый куст смородины ещё помнил моих мать и отца. Но дело даже не только в воспоминаниях и не в сентиментальности. Главное было проще и твёрже: это моё. Моё, понимаете? Не общее, не нажитое вместе, не то, что можно разложить на доли и поделить по чьему-то желанию.
Квартира, где мы жили вместе с Дмитрием и его семьёй, тоже принадлежала мне. Трёхкомнатная, в кирпичном доме, с просторной кухней. Я получила её ещё от швейной фабрики, где много лет работала закройщицей. Двадцать три года я кроила мужскую одежду: костюмы, пальто, пиджаки, брюки.
Я умела так разложить ткань, чтобы из рулона выжать максимум, а обрезков оставалось меньше ладони. За день через мои руки проходило до сорока раскладок. Ошибка не прощалась: одна кривая меловая линия — и ткань испорчена, заказ уходит в брак, премия пропадает. Меня уважали именно за точность.
Привычка всё измерять и просчитывать осталась со мной навсегда.
Вот и сейчас, стоя среди чужого запаха и чужой обуви, я уже мысленно раскладывала эту историю, как ткань на столе. Светлана Павловна продаёт квартиру в Полтаве — это первое. Цены в Полтаве и у нас заметно различаются — второе. Ей шестьдесят два, она не работает, пенсия маленькая — третье. А дальше? Кто будет платить коммунальные? Кто возьмёт на себя ремонт? Кто станет возить её по врачам, если начнутся проблемы со здоровьем?
— Пусть Светлана Павловна покупает то, на что у неё хватает средств, — произнесла я. — Комнату, маленькую квартиру, студию, в конце концов. Почему я должна докладывать деньги на её квадратные метры?
Ирина недовольно сжала губы.
— Вы просто не хотите понять. Мама всю жизнь жила нормально. Она не сможет в студии.
— А я не смогу расстаться с дачей.
— Да почему?!
— Потому что она моя. И я так решила.
Ирина резко развернулась и ушла обратно на кухню. Дмитрий остался в коридоре, будто надеялся ещё что-то изменить.
— Мам, ну правда, — тихо сказал он, — ты же понимаешь, насколько это важно. Мы ведь семья.
— Вы — семья, — повторила я. — А Светлана Павловна относится к другой семье, к которой я никакого отношения не имею.
— Она мать моей жены.
— А для меня она посторонний человек.
Дмитрий посмотрел на меня с укором. Так смотрят дети, которым отказали в дорогой игрушке. Только этому «ребёнку» уже тридцать восемь лет, и он работает водителем погрузчика.
