Я нажала отбой.
Некоторое время просто сидела неподвижно и смотрела перед собой, в пустую стену. Не знаю, сколько прошло — минут десять точно. Перед глазами почему-то стояла бабушка: три года назад она стояла на этой самой кухне, у окна, держала меня за руку и тихо повторяла:
— Мариночка, это твоё. Только твоё. Сохрани. Не дай никому отнять.
Телефон дрогнул на столе. Дмитрий.
Он не стал звонить. Прислал сообщение.
«Марин, мама сказала, что ты отказалась. Думаю, нам нужно спокойно всё обсудить. Это ведь касается нашей семьи. Разве доверие не означает, что люди готовы делиться друг с другом?»
Я прочитала. Потом ещё раз. И ещё.
Особенно эту фразу:
«Разве доверие не означает, что люди готовы делиться?»
Это писал не кто-то под диктовку. Не Татьяна Сергеевна вместо него. Он сам сидел где-то, держал телефон в руках, подбирал слова, набирал их, стирал, наверное, снова набирал — и в итоге отправил именно это.
Два года отношений. Полтора года он фактически жил у меня. Пользовался моей квартирой, ел то, что я покупала, пил чай на моей кухне. За коммунальные ни разу даже не спросил, сколько нужно перевести. Я и не просила. Мне казалось, мы свои люди, потом всё само собой устаканится.
А теперь он в одном сообщении поставил рядом доверие и дарственную.
Я недолго смотрела на экран, а потом написала:
«Дмитрий, приезжай сегодня вечером. Мне надо с тобой поговорить».
Он появился около восьми. Прошёл в комнату, сел на диван и посмотрел на меня так, будто уже заранее понимал: разговор будет плохой. Но, кажется, всё ещё надеялся, что удастся отделаться парой правильных фраз.
— Марин, ты же понимаешь, мама просто…
— Понимаю, — ответила я. — Вот именно поэтому.
Я подошла к столу, медленно сняла кольцо и положила его между нами. Без театра, без резких движений. Просто аккуратно опустила на поверхность.
— Я не буду твоей женой.
Он замер.
— Что?
— Я возвращаю тебе кольцо.
Повисла длинная тишина. Дмитрий переводил взгляд с кольца на меня, потом обратно.
— Это из-за квартиры?
— Нет, — сказала я. — Не из-за квартиры. А из-за того, что твоя мать за пять месяцев приезжала ко мне шесть раз. И каждый раз разговор, так или иначе, сводился к одному: я должна переписать своё жильё. А ты за всё это время ни разу не сказал ей: «Мама, остановись». Ни разу не поставил границу. Ни разу не дал понять, что это касается только нас двоих, а не её. И сегодня, после её звонка, ты написал мне про доверие.
— Она просто волнуется за меня, это нормально…
— Дмитрий.
Он замолчал.
Я смотрела на него прямо.
— Ответь честно. Ты считаешь, что я должна оформить дарственную?
Он отвёл глаза. Молчал долго. Слишком долго.
— Я считаю, — наконец произнёс он, — что в семье всё должно быть общее.
Вот и всё. Больше мне ничего не требовалось услышать.
Я кивнула.
— Тогда у нас с тобой разные дороги.
Он ещё какое-то время топтался в прихожей. Пытался объяснять, что я всё неправильно поняла, что сейчас на эмоциях, что не надо рубить с плеча. Я не спорила. Просто стояла и ждала, когда он наконец наденет куртку и уйдёт.
Дверь за ним закрылась.
В квартире стало так тихо, будто из неё вынесли что-то тяжёлое и громкое. Я несколько минут стояла в прихожей, прислушиваясь к этой тишине. Потом пошла на кухню, налила себе воды и подошла к окну. За стеклом темнели мокрые берёзы, облепленные мартовским снегом.
После этого я позвонила в ресторан. Потом фотографу. Потом в ателье, где всё ещё висело моё платье.
В ресторане предоплату полностью не вернули — по договору удержали около четырнадцати тысяч гривен. Фотограф тоже оставил за собой оплату за забронированную дату — ещё примерно одиннадцать тысяч. В сумме я потеряла двадцать пять тысяч гривен. Платье оставалось у меня: если повезёт, его можно будет продать.
В тот же вечер я внесла в чёрный список и Дмитрия, и Татьяну Сергеевну.
Поздно вечером позвонила Юлия. Дмитрий успел написать ей. Она почти час пыталась меня переубедить:
— Марин, ты точно не поторопилась? Может, надо было остыть? Ну свекровь сказала лишнее, бывает. Из-за её слов всё ломать?
Я немного помолчала, прежде чем ответить.
— Дело не в её словах. Дело в том, что он всё это время молчал.
Юлия вздохнула.
— Наверное, тебе виднее.
Да. Мне было виднее.
Именно поэтому.
Прошло два месяца.
Однажды Дмитрий написал с неизвестного номера:
«Марин, пожалуйста, давай всё-таки поговорим».
Я не ответила.
От общих знакомых потом доходили обрывки: Татьяна Сергеевна рассказывала всем, кто соглашался слушать, будто я «охотилась за выгодным женихом», а потом «испугалась честных семейных отношений». Говорила, что я «вцепилась в квартиру» и что Дмитрию ещё повезло избавиться от такой жадной женщины.
Я слушала это и думала только об одном: значит, ещё тогда, в ноябре, я всё почувствовала правильно. Просто не сразу решилась себе поверить.
Платье я выставила на продажу.
Берёзы за окном остались моими — спокойные, тёмные, никуда не спешащие.
И всё же иногда меня догоняет один вопрос.
Правильно ли я поступила? Или стоило сначала поговорить с Дмитрием наедине, без его матери, дать ему шанс самому выбрать — быть рядом со мной или остаться на её стороне? Может быть, без Татьяны Сергеевны за спиной он ответил бы иначе?
А может, всё уже было предельно ясно: если мужчина за два года ни разу не защитил тебя от собственной матери, это и есть его настоящий ответ.
