В папке оказалось двадцать восемь вариантов меню с расценками, распечатанных с трёх разных сайтов кейтеринговых служб. Татьяна Сергеевна аккуратно разложила листы по кухонному столу и принялась подробно объяснять, чем второй вариант выгоднее первого и третьего, почему горячее лучше заказывать мясное, а не рыбное, и что рыбу, по её опыту, половина гостей всё равно оставит нетронутой.
Я сидела напротив, слушала, кивала, иногда пыталась вставить своё мнение. Татьяна Сергеевна принимала мои замечания с выражением лица человека, который снисходительно выслушивает ученицу, ещё не разобравшуюся в теме.
— Мариночка, ты пока просто не представляешь, как всё это правильно организуется, — мягко, но уверенно произносила она. — Мы с Дмитрием уже не одну свадьбу в родне помогали устраивать. Двоюродные, племянники — всякое было. Так что опыт у нас есть.
Вот это «мы с Дмитрием» резануло особенно. Не «у нас в семье», не «мы уже сталкивались», а именно «мы с Дмитрием». Будто в этой истории я была не невестой, а человеком со стороны, которого допустили посидеть за столом.
Дмитрий в это время устроился рядом и что-то пролистывал в телефоне. Изредка он поднимал глаза и соглашался с матерью лёгким кивком. На мои слова он почти не реагировал.
Про квартиру в тот день напрямую никто не заговорил. Зато Татьяна Сергеевна два раза как бы невзначай вспомнила, что у Ольги, сестры Дмитрия, и её мужа Игоря «с самого начала всё было оформлено нормально, по-людски». Я тогда не придала этому особого значения. Подумала: ну мало ли, к слову пришлось.
Когда она уехала, я всё-таки сказала Дмитрию:
— Слушай, у меня ощущение, что твоя мама уже решает за нас двоих.
Он даже не отложил телефон.
— Она просто старается помочь.
— Я это понимаю. Но свадьба всё-таки наша.
— Марин, ну не начинай.
Эту фразу я почему-то сразу запомнила. «Не начинай». Тогда мне показалось важным удержать её в памяти.
Третий раз Татьяна Сергеевна приехала в декабре, когда до свадьбы оставалось чуть больше четырёх месяцев. Повод снова был «деловой»: надо было распределить гостей по столам, решить, звать ли дальних родственников или ограничиться только близкой роднёй. Мы пили чай, обсуждали рассадку, спорили о троюродных тётях, и вдруг она, словно между прочим, спросила:
— А вы уже думали насчёт регистрации? Дмитрий у тебя здесь будет прописан?
— Да, конечно, планируем, — ответила я.
— А по документам он кем будет числиться? Нанимателем? Совладельцем?
— Нет, просто будет зарегистрирован. Квартира принадлежит мне.
Татьяна Сергеевна на несколько секунд замолчала. Совсем ненадолго, но пауза получилась заметной.
— Смотри сама, Мариночка, — сказала она потом. — Просто у нас так заведено: если люди женятся, значит, всё общее. И ответственность, и имущество. Ольга с Игорем именно так и поступили — ещё до свадьбы всё решили.
— Мы подумаем, — произнесла я, хотя думать там, как мне казалось, было не о чем.
— Подумайте, конечно. Главное, чтобы Дмитрий был защищён.
Дмитрий кивнул. Не мне, не ей даже — куда-то перед собой, будто речь шла о совершенно очевидной вещи, с которой спорить невозможно.
«Чтобы Дмитрий был защищён».
Позже, когда они уже ушли спать, я снова и снова прокручивала эту фразу в голове. От чего именно его нужно было защищать? От меня? Мы с ним прожили в этой квартире полтора года. Я ни разу не выставила ему счёт за коммуналку, не делила продукты по чекам, не напоминала, кто здесь хозяин.
И за все эти разговоры Дмитрий ни разу не сказал матери: «Мама, это наш с Мариной вопрос». Ни одного единственного раза.
Четвёртый приезд случился в январе. В этот раз вместе с Татьяной Сергеевной приехал и отец Дмитрия, Владимир Павлович. Спокойный, почти незаметный человек с газетой в руках. Он мало участвовал в разговоре: пил чай, иногда покашливал и согласно кивал жене.
Татьяна Сергеевна была в прекрасном расположении духа. Привезла торт из пекарни возле их дома, рассказывала сначала про соседку Веру, которая взяла кредит и теперь строит дачу. Потом вспомнила подругу Наталью: та вышла замуж, через два года развелась, и, по словам Татьяны Сергеевны, «ещё повезло, что квартира была записана на мужа, а то вообще осталась бы ни с чем».
Я слушала и всё сильнее чувствовала: сейчас будет продолжение. Она не просто так ведёт разговор.
Так и вышло.
Когда чай был допит, Татьяна Сергеевна поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня почти ласково:
— Мариночка, а завещание на квартиру ты уже оформляла?
Я даже не сразу поняла, что она сказала.
— Простите, что?
— Завещание. На всякий случай. Молодые обычно об этом не думают, а зря.
— Татьяна Сергеевна, мне двадцать девять.
— И что с того? Жизнь, она непредсказуемая. Вот случись что-нибудь внезапно — кому квартира достанется? Твоим родителям? Получается, они всё заберут. А Дмитрий?
Я смотрела на неё и не могла поверить, что этот разговор происходит на самом деле. Она сидела в моей квартире, пила мой чай, ела торт за моим столом и спокойно рассуждала о том, кому перейдёт моё жильё в случае моей смерти.
Дмитрий молчал.
— Я думаю, сейчас мы эту тему обсуждать не будем, — сказала я как можно ровнее.
Татьяна Сергеевна только плечами повела, будто я отказалась говорить о чём-то совершенно бытовом и безобидном.
— Как хочешь. Я ведь просто считаю, что Дмитрий должен быть защищён.
Опять. Те же самые слова. «Дмитрий должен быть защищён».
Вечером я попыталась поговорить с ним без раздражения, спокойно. Объяснила, что меня настораживает: его мать раз за разом возвращается к квартире, теперь вот уже спрашивает о завещании. Сказала, что мне от этого неприятно и тревожно, что всё это выглядит странно.
Дмитрий слушал, не перебивая. Долго молчал. Потом наконец произнёс:
— Мама просто волнуется. Она хочет, чтобы у нас всё было оформлено правильно.
