Она будто превратилась в тяжёлую тучу перед ливнем. В разговор не вмешивалась, сидела с поджатыми губами и сердито гоняла вилкой по тарелке листья салата. Уехала раньше всех: толком ни с кем не простилась, пробормотала что-то сквозь зубы и так хлопнула дверью, что в сенях дрогнуло стекло.
А я, как бывало прежде, не вскочила и не бросилась за ней. Не стала вечером набирать её номер, объясняться, просить прощения за то, в чём не была виновата, и заглаживать чужую обиду. Первый раз за всю свою жизнь — не стала. Просто легла, закрыла глаза и уснула почти сразу, едва щекой коснулась подушки.
Минуло несколько дней. Потом зазвонил телефон.
— Мам, — сказала Марина бодрым голосом, словно ничего не случилось. — Я подумала: привезу малых в субботу. У них осенние каникулы. Всего на недельку, ты не волнуйся, ненадолго.
Она говорила легко, буднично. Будто не было того вечера, того стола, её красного от злости лица и всех сказанных слов. Как будто рядом с нами тогда сидела какая-то другая женщина, не моя дочь.
И вот тогда я произнесла то, что всю эту золотую осень тихо зрело во мне, крепло и становилось твёрдым, как косточка в спелом плоде.
— Нет, Марина.
На том конце провода стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.
— В каком смысле — нет?
— В самом прямом. Не привозите детей. Меня дома не будет.
— Как это тебя не будет? — голос у неё сразу изменился. — Ты куда собралась?
Я опустила взгляд на стол. Там лежала путёвка. Та самая, горящая, на двоих. Утром Тамара снова позвонила и предложила ехать вместе. И в этот раз я не стала мяться, отказываться, думать о грядках и банках. Согласилась сразу. Санаторий возле Чёрного моря. Двенадцать дней.
— Я завтра утром уезжаю, — спокойно сказала я. — К морю. С Тамарой.
— К какому ещё морю?! — Марина почти сорвалась на визг. — У детей каникулы! Ты вообще понимаешь, что говоришь? Кто с ними будет сидеть?
— Подумайте с Андреем, — ответила я. — Ты их мама. Он отец. Можно взять няню на неделю. Так делают многие семьи, если бабушка занята своими делами.
— Мам, ты нормальная вообще? Им не чужая тётка нужна, а родная бабушка! А ты решила на старости лет умотать на курорт, как какая-нибудь легкомысленная девчонка!
— Да, решила. Восемь лет я не видела моря. Думаю, имею право хотя бы раз ещё посмотреть на волны.
— Это называется махровый эгоизм! Бросить родных внуков ради своего отдыха!
Я на секунду прикрыла глаза. Ладони лежали поверх путёвки — спокойно, ровно, без дрожи. И внутри у меня тоже не было прежнего панического страха.
— Я никого не бросаю, Марина. Внуков я люблю и буду любить до последнего дня, ты это прекрасно знаешь. Но я больше не хочу быть бесплатной няней на весь год и погребом с консервацией в придачу. Это разные вещи.
— Да как ты можешь такое говорить собственной дочери! Хороша мать, ничего не скажешь!
— Могу, — сказала я. — Впервые за восемь лет могу. И, знаешь, произносится это неожиданно легко.
После этих слов я просто положила трубку. Не швырнула, не закричала, не стала спорить до хрипоты. Аккуратно нажала отбой — и всё.
Чемодан собрала меньше чем за час. Достала из шкафа платье в горошек, которое лет пять висело без надобности. Положила лёгкие тапочки, соломенную шляпу от солнца, коробочку с лекарствами, тёплую кофту на вечер. Утром за нами приехала машина, и мы с Тамарой отправились на вокзал — две пожилые женщины, которые вдруг позволили себе поехать навстречу морю.
Я смотрела в окно на поля, убегающие назад, на жёлтые деревья вдоль дороги, на скирды сена, на маленькие станции. И впервые за много-много лет не думала о том, полит ли огород, не засохнет ли капуста, кого через час кормить, кому стирать носки, за кем мыть тарелки.
Я просто ехала.
К себе. К той жизни, которую отложила на восемь долгих лет. Пусть это лето пришло ко мне осенью, пусть поздно, но оно всё равно было моим.
Прошло три недели.
С моря я вернулась загорелая, выспавшаяся и будто помолодевшая лет на десять. Все двенадцать дней мы с Тамарой гуляли под руку по набережной, ели мороженое прямо на улице, как когда-то в молодости, просыпались не по будильнику, а под шум прибоя. Я никому ничего не была должна. Ни единому человеку на белом свете.
Я дышала солёным воздухом, подставляла лицо тёплому ветру, собирала на берегу гладкие ракушки и складывала их в карман халата.
Марина не звонит.
Наталья по секрету рассказала, что дочь моя обиделась страшно. Говорит — навсегда, до конца жизни. Ходит по родственникам и жалуется: мать, мол, совсем с ума сошла на старости лет, оставила маленьких внуков как придётся, а сама укатила развлекаться на курорт. Эгоистка, каких поискать, бессердечная кукушка.
Кто-то ей сочувственно кивает, вздыхает и поддакивает. А кто-то, как сказала Наталья, отвечает прямо, без всякого стеснения: «Правильно Галина сделала. Давно пора было. Сколько можно на живом человеке ездить и верёвки из него вить?»
А я сплю спокойно. Впервые за восемь лет — без будильника на четыре утра, без тревожной мысли, кого первым кормить, кому стирать, что варить, где успеть и кому опять угодить.
Руки мои понемногу приходят в себя. Трещинки затягиваются, кожа светлеет, становится мягче, ногти отрастают ровные. Мои бедные натруженные ладони наконец отдыхают. Они больше не копают без передышки, не полют до онемения, не закатывают банки ночами и не таскают тяжёлые сумки.
Внуков я люблю. И, конечно, возьму их к себе снова — обязательно возьму. Я уже скучаю по их мордашкам, по их топоту, по их смешным голосам. Но теперь это будет тогда, когда я сама позову. Когда сама захочу всей душой. А не тогда, когда их привезут и сгрузят на мой порог, словно мешок картошки, а потом уедут по своим делам.
И заготовки свои я больше никому подчистую не отдам. Захочу — угощу от души. Не захочу — значит, оставлю себе. Это мой дом, мой погреб, мой труд и моя спина.
Может, я тогда и правда перегнула? А может, имела право хоть под конец жизни немного пожить для себя?
Как думаете, бабушки?
