Но трясло меня не от испуга. Злость поднималась изнутри — глухая, горячая, прежде всего на саму себя. За то, что я снова едва не согнулась. Снова почти согласилась. Снова чуть не произнесла это покорное: «Хорошо».
Я подошла к окну и увидела на подоконнике конверт от Тамары. Та самая путёвка, которую рука так и не поднялась выбросить. Горящая. На двоих. На двенадцать дней. К морю.
И вдруг всё стало до странности простым. У Марины была своя путёвка — в санаторий, чтобы удобно спихнуть на меня детей. А у меня была моя — к морю, на которую я восемь лет только смотрела и не решалась.
Две путёвки. Два выбора.
И я впервые за долгие годы поняла ясно, без оговорок: одна из них принадлежит мне. И отдавать её я больше никому не собираюсь.
В середине октября вся родня собралась у моей младшей сестры Натальи. У неё был юбилей, круглая дата, так что стол накрыли большой, с размахом. Приехали почти все: племянники, кумовья, соседи, Марина с Андреем. Детей они на этот раз не привезли.
Я, как обычно, пришла не с пустыми руками. Два дня возилась у плиты: напекла пирогов с капустой, с яблоками, с рыбой, с курагой. Принесла всё в больших блюдах, расставила на столе. Гости ели охотно, нахваливали, тянулись за добавкой, разбирали кусок за куском.
За столом быстро стало шумно. Поднимали тосты, смеялись, кто-то затянул песню, разговоры перескакивали с огорода на цены, с болезней на соседские новости. И тут Наталья, приглядевшись ко мне, вдруг спросила через весь стол:
— Галина, ты чего такая исхудавшая? И лицо серое. Не прихворнула ли? На тебе живого места нет.
Я опустила глаза и ответила негромко:
— Да нет, Наташ. Просто вымоталась. Лето тяжёлое было.
И вот тут Марина не удержалась. Сказала громко, с такой насмешливой лёгкостью, будто специально хотела, чтобы услышали все:
— Ой, мам, ну какое у тебя тяжёлое лето? Не смеши. Сидишь себе на даче, помидорчики поливаешь, воздухом дышишь, молочко парное пьёшь, ягодки ешь. Вот у меня лето тяжёлое: работа с утра до вечера, дом, машина, дети, кружки, репетиторы, ипотека. А ты живёшь на всём готовом, на природе, в тишине. Пенсионная наша бездельница, что с тебя взять.
Она звонко рассмеялась. И за столом кто-то тоже хмыкнул — вроде бы без злобы, просто за компанию.
Я медленно опустила чашку на блюдце. Пальцы дрогнули, и я спрятала руки под стол, положила их на колени. На эти свои потрескавшиеся ладони, шершавые, как наждак.
Восемь лет. Трое детей каждое лето. Почти семьсот дней без нормального отдыха. Двести банок закруток. Пустой погреб к осени. Сердце, прихватившее прямо среди морковной ботвы. Пенсия в пять тысяч шестьсот гривен и тысяча двести гривен от родной дочери за целое лето на троих детей. И после всего этого я, оказывается, бездельница, которая от скуки поливает помидоры.
Внутри будто что-то щёлкнуло. Словно пружину, которую годами сжимали всё сильнее, наконец отпустили до конца.
Я подняла взгляд на дочь и заговорила. Не кричала. Даже голоса почти не повысила. Но слова выходили такими ровными и твёрдыми, что шум за столом сам собой стих. Перестали звякать вилки, кто-то замер с рюмкой в руке.
— Бездельница, говоришь. Хорошо, Марина. Тогда давайте прямо здесь, при всех, и посчитаем, кто я такая. Раз уж ты сама начала.
В комнате сразу стало тихо. Настолько тихо, что было слышно, как кто-то осторожно поставил стакан на скатерть.
— Восемь лет подряд я беру твоих троих детей на всё лето. Не на неделю, не на десять дней, а на три месяца. Каждый год. По девяносто дней. Поднимаюсь затемно, в четыре утра. Дою корову, насыпаю корм курам, управляюсь с поросёнком, варю завтрак на троих. Потом огород — двадцать соток, бурьян, грядки, полив. А весь день я должна смотреть за детьми в оба глаза: чтобы никто в бочку не полез, у плиты не обжёгся, к пруду за околицу не убежал, не потерялся, не ударился, не утонул. А когда они наконец засыпают, я до первых петухов стою у плиты и закатываю банки.
Марина попыталась раскрыть рот, но я не позволила ей перебить.
— Двести банок я сделала этим летом. Своими руками. Все до одной ты в августе погрузила и увезла к себе. А мне сказала: «Мам, купишь в магазине, там же недорого». На какие деньги куплю? На пенсию в пять тысяч шестьсот гривен, из которой половина уходит на лекарства? На те самые лекарства, чтобы я дотянула до следующего лета и снова нянчила твоих троих по жаре?
За столом никто не шевелился. Наталья смотрела на Марину широко раскрытыми, потемневшими глазами.
— Тысяча двести гривен. Вот и вся помощь, которую ты дала на питание троих детей за три месяца. Один раз, в июне, сунула мне в карман фартука. А всё остальное — моя корова, мои куры, мой огород, моя пенсия, моя спина, мои руки. И после этого я у тебя бездельница? Значит, я просто отдыхаю на молочке и ягодках?
Я вынула руки из-под стола и положила ладони на скатерть так, чтобы их видели все. Они больше не дрожали. Лежали спокойно, тяжело, будто два старых корня.
— Так вот, доченька. Довольно. Насытилась я вашим «спасибо, мам» на много лет вперёд. До самого горла насытилась.
После этих слов в доме повисла такая тишина, какой за праздничным столом я, кажется, никогда не слышала. Даже муха, бившаяся о стекло, казалась громче всех.
Я поднялась со стула и вышла на крыльцо.
Октябрьский воздух был холодным, резким, но он будто остудил моё пылающее лицо. За огородами лаяла собака. Откуда-то тянуло сырой листвой и горьковатым дымом из соседской трубы. Я стояла в сумерках одна и просто дышала. Глубоко. Полной грудью. Так, как не дышала уже много лет.
Восемь лет я молчала. Кивала, терпела, проглатывала обиды, убеждала себя, что так и надо, что мать должна, что бабушка обязана. А сейчас сказала всё вслух. И ничего не случилось. Небо не обрушилось. Земля под ногами не раскололась. Я стояла на крыльце — живая, целая.
Сердце билось где-то у горла, тяжело и часто, но внутри вдруг стало свободно. Словно в комнате, где много лет было душно и темно, наконец распахнули окно настежь, и внутрь ворвался свежий ночной воздух.
Я постояла ещё немного, выровняла дыхание и вернулась в дом. Села на своё место, доела кусок яблочного пирога и налила себе крепкого чаю. С Натальей мы заговорили уже о другом: о её саде, о новой рассаде клубники, о соседях, о том, как всё подорожало. Она время от времени смотрела на меня иначе — внимательно, тепло, будто впервые увидела во мне не удобную помощницу, а живого человека. А потом под столом тихонько сжала мою руку.
Марина же сидела за столом хмурая и каменная.
