Пусть всё будет именно так. Значит, я уйду.
Я молча сложила свои вещи в большую дорожную сумку, запихивая туда одежду, тетради, какие-то мелочи, которые ещё утром казались частью моей жизни. Даниил ходил следом, не находя себе места. Он то хватался за ручку сумки, то отпускал её, шептал, что это временно, что он обязательно что-нибудь решит, что мы не можем вот так закончиться.
У самой двери я остановилась.
— Не надо, — тихо сказала я.
— Я люблю тебя, — вырвалось у него почти криком. Голос сорвался, задрожал, будто он сдерживал рыдание из последних сил.
Я подняла руку и коснулась его лица. Провела пальцами по щеке, по острой линии скулы, стараясь запомнить это прикосновение так, будто оно было последним.
— Я тоже тебя люблю, — ответила я едва слышно.
Потом дверь захлопнулась за моей спиной.
Я спустилась по лестнице, вышла во двор. Дождь, будто нарочно, снова принялся накрапывать. Холодные капли ложились на лицо, стекали по губам и смешивались со слезами. Я шла по мокрому асфальту и ни разу не обернулась. Дождь уже не хлестал, а мелко сыпался с серого неба, оседал на волосах, цеплялся за ресницы, забирался под воротник. Мне казалось, что вместе с этой водой с меня смывается прежняя жизнь.
Приютила меня подруга из колледжа. Она жила у родителей, и те смотрели на меня так, словно я принесла в их дом не сумку с вещами, а какой-то позор. Но спасибо и на том, что не выставили сразу. Мне выделили угол, старый диван и молчаливое право не попадаться лишний раз на глаза.
Прошло два месяца, прежде чем Даниил появился на пороге.
Я едва узнала его. Он будто за это время стал старше на несколько лет: осунулся, потемнел взглядом, плечи опустились.
— Я ушёл из института, — сказал он, не поднимая глаз. — С матерью разругался окончательно. Из дома тоже ушёл. Нашёл работу… оператором поломоечной машины. В бизнес-центре на окраине. Смена начинается в пять утра, зато деньги платят без задержек. И ещё… я снял комнату в общежитии рядом. Для нас. Для тебя и ребёнка.
Я покачала головой. Уже открыла рот, чтобы сказать, что не нужно, что он ломает себе жизнь, но он не дал мне договорить.
— Пожалуйста, только не отталкивай меня, — попросил он. — Я хочу быть рядом. Хочу увидеть, как родится наш малыш. Как он будет сжимать пальчики. Как впервые улыбнётся.
Я уступила.
Не потому, что была уверена в правильности этого решения. Просто сил спорить больше не осталось.
Через несколько месяцев у меня родился сын — смуглый, удивительно красивый мальчик, которого я назвала Марком.
Марк появился на свет в обычной городской больнице, среди гулких коридоров, усталых медсестёр и резкого запаха антисептика. Когда его впервые положили мне на грудь, внутри что-то будто встало на место. До этого я чувствовала себя потерянной, никому не нужной, загнанной в угол. А он был такой маленький, тёплый, морщинистый, беззащитный — и при этом мой. Полностью мой.
Имя я выбрала не случайно. С детства я любила сказочные истории, книги о далёких мирах, героях и битвах. Мне всегда нравились персонажи, в которых сила пряталась не в громких словах, а в упрямстве, верности и способности выстоять, когда вокруг все против. Я хотела, чтобы мой сын тоже умел держаться. Чтобы однажды он не сломался под чужими взглядами и чужими приговорами.
Наши дни стали похожи один на другой. Утром я кормила Марка, укачивала его, стирала пелёнки, пыталась хоть немного поспать. Потом Даниил уходил на смену — мыть длинные коридоры, толкать перед собой тяжёлую машину, которая гудела так, словно обижалась на весь мир. Возвращался он вымотанный, с красными глазами и болью в спине, но первым делом всё равно тянулся к сыну. Брал Марка на руки, прижимал к груди и стоял так долго, будто пытался согреться об это маленькое тельце.
— Он сегодня улыбнулся, — говорил Даниил, когда я приходила из поликлиники или из магазина.
А я в такие моменты ловила себя на совсем других мыслях. Мне всё чаще хотелось не этой тесной комнаты, не вечной экономии, не усталого Даниила с его дешёвой курткой и добрыми глазами. Я мечтала о ком-то сильном, богатом, настоящем — о мужчине, который заберёт меня из этой серости, как принц из сказки. Не о таком наивном бедняге, как мой Даня.
И всё же я кивала, слушала его и отводила взгляд. Потому что где-то глубоко внутри меня сжимала вина. Он был хорошим. Слишком хорошим. Может быть, даже лучше, чем я заслуживала.
Однажды, пока Марк спал в коляске, я зашла в маленькое кафе возле рынка. Просто хотела посидеть десять минут в тепле и выпить чаю. Внутри было шумно, пахло жареным тестом, специями и крепким кофе. Люди смеялись, переговаривались, спешили по своим делам. И на несколько коротких минут мне почти удалось представить, что я не измученная молодая мать из общежития, а какая-нибудь королевна, случайно заглянувшая сюда перед дальней дорогой.
Именно там я познакомилась с Русланом.
Он сидел у окна в дорогом пальто, перед ним стояла чашка чёрного кофе. Ему было около пятидесяти, но в нём не чувствовалось старости. Скорее спокойная уверенность человека, привыкшего получать то, что он хочет. Когда я проходила мимо, он поднял глаза, улыбнулся и произнёс:
— Вы обронили платок.
Я даже не заметила, как он выпал из кармана. Неловко наклонилась, подняла его, пробормотала благодарность. Руслан поднялся, помог мне, и в этом простом движении было столько достоинства и силы, что мне вдруг показалось: стоит только взять его за руку — и вся сырость, бедность, страхи и усталость стекут с меня, как дождевая вода с оконного стекла.
Мы разговорились.
Он оказался предпринимателем из Марокко. В Киев приехал по делам, но задержался из-за каких-то документов и переговоров. Руслан рассказывал о Касабланке так, будто открывал передо мной дверь в другой мир: об океане, который с грохотом бьётся о скалы, о тесных улочках, где торгуют пряностями, тканями и серебром, о доме на холме, откуда виден почти весь город. Говорил даже о верблюдах, которых для продажи разводили его многочисленные работники.
— Там всегда чувствуется море, — сказал он однажды. — Даже если сидишь в комнате и все окна закрыты.
Я слушала и понимала, что внутри меня что-то тянется к этому воображаемому запаху соли, к солнцу, к белым стенам, к жизни, где не нужно пересчитывать каждую гривну и с ужасом думать, хватит ли смеси ребёнку до конца недели.
Постепенно я стала заходить в то кафе всё чаще. Руслан обычно уже ждал меня. Заказывал чай, иногда пирожные, внимательно слушал мои сбивчивые рассказы о Марке, о бессонных ночах, о страхе быть плохой матерью, о том, как трудно вставать утром, когда тело будто налито свинцом. Он не бросался утешать меня пустыми обещаниями. Не говорил дежурного «всё наладится». Он просто слушал — спокойно, серьёзно, не перебивая.
И именно этого мне тогда отчаянно не хватало.
В один из вечеров Руслан долго смотрел в окно, а потом повернулся ко мне и произнёс:
— Мои дела здесь почти завершены. Я возвращаюсь в Касабланку.
