Марина Сергеевна стояла возле окна и молча следила, как метель заносит просёлочную дорогу. Февраль в тот год оказался злым и колючим: со стороны реки тянуло ледяным ветром, снег стелился по земле белой пылью, в печной трубе протяжно завывало, а за старым, перекошенным забором качались чёрные голые ветки берёз. В избе было натоплено до духоты — с самого утра она подбрасывала в печь поленья. Только внутри у Марины Сергеевны всё равно стояла стужа.
Час назад позвонила Алина.
— Мам, я выхожу замуж.
— Что ты сказала, доченька? За кого? Когда это вы успели?
— Его зовут Руслан. Он из Крыма. Мы уже почти год вместе. Я перееду к нему, мам.
В трубке будто оборвался звук. Марина Сергеевна слышала только старые настенные часы — те самые, что достались ещё от матери. Слышала, как ветер царапает стекло. И собственное сердце слышала тоже: тяжёлое, глухое, испуганное.
— В Крым? — переспросила она совсем чужим голосом. — Там же горы… И они мусульмане? Алина, ты в своём уме? Что ты такое несёшь?
— Мам, только не начинай. Он хороший человек. Ты ведь его даже не видела.
— И видеть не желаю! Забирает мою единственную дочь непонятно куда! В чужой дом, к чужим порядкам! Ты хоть понимаешь, что это значит? Их семья, их традиции, их вера… Ты там никем будешь! Чужой! А я… я тебя потом и вовсе не увижу!
Алина долго не отвечала. Потом произнесла тихо, но так, что спорить было почти невозможно:
— Мам, я его люблю. И он меня любит. Ты ещё убедишься. Я обязательно тебя приглашу. Правда, приглашу.
— Не пригласишь, — резко оборвала её Марина Сергеевна. — Увезёт тебя в своё село, посадит в доме, нарожаешь ему целую ораву детей — и всё, забудешь мать. И внуков моих назовут не так, как у нас принято, а их именами… Сеит, Мустафа, ещё как-нибудь…
— Мам!
— А что “мам”? Мать дурного не скажет. Опомнись, пока не поздно.
В трубке послышался усталый вздох.
— Я перезвоню, когда ты немного успокоишься.
И связь оборвалась.
Марина Сергеевна опустилась на табурет у печи и заплакала. Слёзы у неё случались редко — не из тех она была женщин, что при каждой беде распускаются. Муж умер, когда Алине исполнилось семь. Дочку она поднимала одна: служила в сельсовете, летом подрабатывала на ферме, держала огород, крутилась с утра до ночи. Всё — ради неё, ради своей единственной девочки. Вырастила, дала образование: Алина уехала в Киев, окончила институт, устроилась в банк. Марина Сергеевна ею гордилась. Думала: встретит порядочного парня, сыграют свадьбу, появятся внуки, будут приезжать к ней летом…
А вышло — Крым.
Горы, дальняя сторона, другая вера, непривычные обычаи. О крымскотатарских семьях Марина Сергеевна знала мало, да и то в основном из телевизора и чужих пересудов. А там чего только не показывали и не рассказывали. В голове у неё всё перемешалось: шумные свадьбы, женщины в платках, строгие старшие родственники, какие-то древние правила и прочие страхи, которыми легко обрастает воображение деревенской женщины, почти не выезжавшей дальше райцентра.
Ночь она провела без сна. То ворочалась с боку на бок, то поднималась, шла на кухню, пила воду маленькими глотками и снова ложилась. Уже под утро ей привиделся Дмитрий — молодой, здоровый, таким он был до болезни. Стоял у порога, молчал и смотрел на неё. А она всё спрашивала: «Что же мне делать, Дима? Как быть?» Но он не отвечал, только глядел с такой жалостью, что сердце сжималось.
Проснулась Марина Сергеевна вся в слезах.
Свадьбу решили играть в Крыму.
Алина звала мать приехать, уговаривала не один раз. Но Марина Сергеевна упёрлась намертво:
— Не поеду. Не хочу перед твоей новой роднёй позориться. Буду сидеть там, как несчастная, реветь в углу, пока вы веселитесь.
— Мам, ну пожалуйста! Руслан очень хочет с тобой познакомиться.
— Со мной? — горько усмехнулась Марина Сергеевна. — С деревенской тёткой? Да зачем я ему понадобилась?
— Мам, какая ты тётка? Тебе всего пятьдесят шесть. И ты моя мама. Для него это важно.
— Важно ему, конечно, — недоверчиво отозвалась Марина Сергеевна, всё ещё не веря ни одному слову.
