— Ваших родителей давно нет, — продолжила Светлана Павловна. — И что вам теперь с этой дачей делать? Ездить туда ради яблок? Да их на базаре купить проще и дешевле.
— Дело вовсе не в яблоках.
— А в чём тогда?
— В том, что это часть моей жизни. Моей, а не вашей.
Светлана Павловна плотно сжала губы. В комнате стало тихо. Дмитрий сидел, опустив глаза. Я понимала: ему ужасно неудобно. Он оказался между мной и ними и, кажется, мечтал только об одном — чтобы всё решилось само, без его участия.
Но само ничего не решалось.
Тогда они решили зайти с другой стороны. В ход пошли дети.
В тот же вечер ко мне заглянула старшая внучка, четырнадцатилетняя Полина. Хотя «заглянула» — слишком мягкое слово. Она просто распахнула дверь, даже не дождавшись ответа, и остановилась на пороге.
— Ба, — протянула она, — ну почему ты такая упрямая?
— Полина, я сейчас занята. Бельё разбираю.
— Ну ба-а… Мы с мамой говорили. Если бабушка Света переедет к нам, она сможет нас в школу водить. И еду готовить будет.
Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Полина росла хорошенькой, сообразительной девочкой, но уже сейчас в ней проступали черты Ирины. Такая же манера говорить — уверенно, с нажимом, словно человек напротив уже виноват и обязан оправдываться. И такая же неспособность услышать то, что ей не нравится.
— Полина, дача принадлежит мне, — сказала я спокойно. — Её оставили мне мои родители. Если я её продам, у меня не останется ничего своего. Совсем ничего. Ты понимаешь?
— Ну и что? Ты же здесь живёшь.
— Здесь я живу в общей квартире, рядом с вами. А дача — это мой дом. Единственное место, которое принадлежит только мне.
— Странная ты, — бросила внучка и вышла.
Я аккуратно сложила наволочку, положила её на стопку белья и села на край кровати. Обидно было до слёз. Даже не за себя. За Полину. За то, что её уже приучили думать: чужое можно требовать, если очень хочется. За то, что в четырнадцать лет она уже усвоила — надавишь сильнее, и человек уступит.
Но я уступать не собиралась.
Ирина после этого совсем перестала со мной разговаривать. Если ей надо было что-то передать, она обращалась к Дмитрию, а уже он говорил мне. Завтраки у нас тоже стали раздельными: я варила себе кашу и уносила тарелку в комнату, а они ели на кухне всей семьёй.
Однажды одиннадцатилетний Егор, глядя на меня с детской прямотой, спросил:
— Баб, а правда, что ты жадная?
— Кто тебе такое сказал?
— Мама.
Я устало вздохнула.
— Егор, представь: у тебя есть велосипед. Твой собственный. А у соседского мальчика велосипеда нет. И он говорит: «Отдай мне, мне нужнее». Ты отдашь?
Он задумался, потом замотал головой:
— Не-а. Он же мой.
— Вот и дача моя.
Егор ушёл, но я видела по его глазам: дома ему уже всё объяснили иначе. И мои слова, скорее всего, оказались слабее маминых.
Дмитрий пытался воздействовать по-другому. Он не повышал голос, не устраивал сцен. Он просил. Вечерами заходил ко мне, садился на край кровати и начинал почти шёпотом:
— Мам, ну правда, тебе так жалко? Продай эту дачу. Светлана Павловна нормальная женщина, она будет благодарна. Ирина успокоится. Нам всем станет легче. Я уже не могу жить в этих постоянных ссорах. Каждый вечер одно и то же.
— Ты устал, — медленно повторила я. — А я, значит, нет?
— Мам…
— Послушай меня, Дмитрий. Ты мой сын. Я одна тебя поднимала. Никогда ничего у тебя не требовала. Когда ты женился на Ирине, я отдала вам большую комнату. С детьми сидела, пока вы работали. Половину пенсии на продукты отдавала, хотя могла бы жить отдельно и тратить эти деньги на себя. Я ни разу не попросила у вас ни копейки. А теперь твоя жена хочет, чтобы я продала последнее, что у меня осталось, ради её матери. Ты правда считаешь это честным?
Он долго молчал. Потом тихо произнёс:
— Она моя жена, мам. Я обязан быть на её стороне.
— Будь. Но не за мой счёт.
Дмитрий поднялся и вышел. С кухни донёсся звон чашек. Видимо, Ирина ждала результата разговора и пила чай.
Так прошли несколько недель. Наступил октябрь.
В один из вечеров сын вернулся с работы и сказал:
— Мам, Ирина хочет съехать.
— То есть как — съехать?
— Снять квартиру. Она говорит, что больше не может жить под одной крышей с человеком, который отказывается помочь её семье.
У меня внутри всё будто стянуло тугим узлом.
— А дети?
— Дети с ней. И я тоже. Мы все.
Я стояла посреди коридора. Того самого коридора, который два года назад красила сама, потому что у Дмитрия всё никак не находилось времени.
— Дмитрий, — произнесла я медленно, — ты понимаешь, что эта квартира моя?
— Понимаю. Поэтому мы и уходим. Чтобы не зависеть.
