Валерия на коробку даже не отреагировала — будто всё это происходило где-то рядом, но её не касалось.
Потом настала очередь микроволновки. Случилось это спустя две недели после истории с утюгом, в воскресенье. Я была дома: поставила вариться суп, параллельно загрузила стирку, убирала по мелочи. Валерия тем временем на кухне решила подогреть оставшуюся со вчерашнего дня кашу.
Я стояла у мойки спиной к ней, когда услышала сначала тяжёлое гудение, потом сухой треск, а следом в нос ударил едкий запах палёной пластмассы.
Я резко обернулась. Из микроволновки тянулся мутный пар с гарью. На стеклянном поддоне стояла глубокая миска, внутри которой что-то шипело, пузырилось и переливалось через край. Валерия открыла дверцу и лениво помахала ладонью перед лицом, будто просто подгорел тост.
— Ой, — произнесла она совершенно невозмутимо. — Кажется, каша убежала.
Я подошла ближе и заглянула внутрь. По дну печи растеклась пригоревшая масса, но это было ещё полбеды. Справа, возле отверстия волновода, чернело обугленное пятно. Запах стоял такой, как будто где-то оплавилась проводка.
— Валерия, — спросила я жёстко, — что именно ты поставила в микроволновку?
— Да ничего особенного. Кашу.
— Миску покажи.
Она вынула посудину и протянула мне. Достаточно было одного взгляда, чтобы всё понять. Такую миску в микроволновую печь нельзя ставить ни при каких обстоятельствах. Любой, кто хоть раз пользовался микроволновкой, знает: металл внутри — это искры, перегрев и испорченная техника.
— Здесь металлическая окантовка, — сказала я, стараясь не сорваться. — Ты не видишь?
Валерия повернула миску в руках, посмотрела на неё, потом на меня.
— Да бросьте. Не может же всё сломаться из-за какой-то миски.
Я молча выдернула вилку из розетки. В кухне было невозможно дышать, пришлось распахнуть окно, хотя на дворе стоял ноябрь и в квартиру сразу потянуло холодом.
— Теперь эту печь только выбрасывать.
— Ну купите новую, — спокойно ответила Валерия. — Этой сколько уже было? Шесть лет? Семь?
— Четыре, — отчётливо произнесла я.
— Тем более, — она даже улыбнулась. — Уже пора обновить.
Я смотрела на неё и вдруг ясно поняла: передо мной не просто невнимательная девочка, которая что-то перепутала. Это был человек с очень удобной для себя позицией: если вещь не моя, значит, переживать не о чем.
Когда Егор вечером вернулся с работы, я всё ему рассказала. Он осмотрел микроволновку, поскреб затылок и вздохнул.
— Мам, Валерия говорит, что это вышло случайно. Ты же понимаешь, она не специально.
— Егор, дело не в том, специально или нет, — я пыталась держать голос ровным. — Дело в отношении. За один месяц она вывела из строя уже три вещи. Три, понимаешь? И ни разу даже не сказала, что готова хоть какую-то часть возместить.
— Ну она же знает, что ты нормально зарабатываешь. У тебя на заводе зарплата приличная.
Я двенадцать лет работаю контролёром ОТК на заводе железобетонных изделий. Работа там не из лёгких: зимой в цеху промозгло, летом воздух стоит тяжёлый и душный, бетонная пыль забивается в волосы и одежду, а вибростолы грохочут так, что без защитных наушников долго не выдержишь. Да, платят выше среднего по городу. Да, есть премии, надбавки за стаж. Но эти деньги не падают мне с неба. Я их зарабатываю сама. И если я могу купить новую вещь, это вовсе не значит, что чужой человек имеет право ломать моё имущество и пожимать плечами.
Микроволновку я всё-таки купила. Заплатила почти четыре тысячи гривен. Взяла похожую на старую, только поновее: с грилем, сенсорной панелью и более аккуратным дизайном. Привезла, поставила на кухню, подключила. Егор поблагодарил. Валерия на этот раз даже взглядом не повела.
Следующие две недели прошли тихо. Новая техника работала исправно. Пылесос стоял в кладовке и, как мне казалось, наконец-то мог спокойно дождаться обычной уборки. Утюг лежал на полке в коридоре. Я понемногу начала отпускать напряжение и убеждать себя, что, возможно, всё это действительно была нелепая череда совпадений. Ну бывает: молодые люди относятся к вещам проще, не берегут, не задумываются. Неприятно, конечно, но не преступление.
Как оказалось, я снова ошиблась.
В четверг, двенадцатого декабря, меня отпустили с работы на час раньше. В цеху отключили электричество для профилактики, и начальство решило не держать людей без дела. Я пришла домой, открыла дверь и сразу услышала голоса с кухни. Егор и Валерия о чём-то говорили вполголоса.
Я сняла обувь, прошла по коридору — и в тот же миг почувствовала знакомый запах. Тот самый. Горелый, резкий, с примесью плавленого пластика.
У меня внутри всё оборвалось. Я шагнула на кухню и увидела открытую новую микроволновку. На стеклянной тарелке снова стояла миска, в воздухе висела гарь, а на внутренней стенке печи красовалось свежее прожжённое пятно.
Валерия стояла рядом и обмахивалась кухонным полотенцем. Егор сидел на табуретке с таким лицом, будто уже заранее знал, что сейчас будет.
Я не стала кричать. Не сказала вообще ни слова. Подошла к розетке, отключила микроволновку, открыла дверцу шире и достала миску. Повертела её в руках, потом поставила на стол.
— Чья посуда?
— Моя, — ответила Валерия с вызовом. — А что такого?
— В прошлый раз была почти такая же миска. С металлической отделкой. Я тебе объяснила, что такую посуду нельзя ставить в микроволновку.
— Татьяна Сергеевна, ну сколько можно, — она скрестила руки на груди. — Это обычная миска. Нормальная микроволновка не должна ломаться от посуды. Значит, техника попалась слабая. Может, вообще заводской брак.
Я стояла и смотрела на неё. Почти четыре тысячи гривен. Две недели работы. И опять тот же результат.
— Егор, — сказала я, даже не повернув головы, — ты хочешь что-нибудь добавить?
В ответ — тишина. Я обернулась. Сын сидел, уставившись в пол, как провинившийся школьник, который забыл сделать уроки и теперь надеется, что его не спросят.
— Мам, это случайно вышло, — пробормотал он. — Она же не хотела.
— Не хотела, — повторила я медленно. — Это уже вторая микроволновка за месяц. Первая вышла из строя точно таким же образом. Что, обе оказались бракованными?
Валерия фыркнула, развернулась и ушла из кухни. В коридоре я услышала, как она бросила что-то про занудство и про то, что невозможно жить в доме, где каждая тарелка будто стоит на учёте.
Я дождалась, пока за ней закроется дверь комнаты Егора, и села на табуретку рядом с сыном.
— Егор, — сказала я совсем тихо, — это уже не смешно. Это называется не случайность, а наплевательское отношение к чужим вещам. Ты вообще понимаешь, где проходит граница между ошибкой и равнодушием?
Он помолчал, потом неловко пожал плечами.
— Мам, ну она просто не придаёт этому значения.
