— Выйди из моего дома. Немедленно.
Валентина Павловна сказала это почти тихо, без крика и надрыва. Оттого фраза прозвучала ещё страшнее: ровная, ледяная, будто не просьба и не вспышка раздражения, а уже вынесенный приговор.
Полина стояла посреди просторной гостиной и не сводила глаз со свекрови. Та расположилась в любимом кресле возле окна — с прямой спиной, в домашнем платье, украшенном золотистыми пуговицами, и с чашкой кофе в пальцах. Только кофе она давно не пила. Держала чашку так, словно это была деталь тщательно разыгранной сцены.
— Валентина Павловна, я правда не понимаю, что произошло, — осторожно произнесла Полина.
— Произошло? — свекровь наконец опустила чашку на маленький столик, и фарфор ударился о блюдце слишком резко. — Ничего особенного. Просто я, наконец, решила вслух сказать то, что думаю уже давно.
Полина невольно обвела взглядом комнату. Квартира в центре Киева: высокие потолки, лепные узоры, старинные картины в массивных рамах, дорогая мебель, блеск полированного дерева. Всё здесь казалось ей чужим. Не стало чужим со временем — было таким с первого дня.
За Андрея она вышла три года назад. Свадьбу они сделали небольшой, без пышности, и на этом настояла именно Полина. Валентина Павловна тогда только недовольно сжала губы и бросила: «Ну конечно, у неё даже на приличное платье денег нет». Платье и правда было скромным — белое, простого кроя, без кружев и сияющих украшений. Полине оно нравилось. Свекрови — нет.
Андрей уехал в командировку четыре дня назад. В соседний город, на важные переговоры: он работал в крупной юридической компании и постоянно мотался по Украине. И каждый раз, стоило ему переступить порог с дорожной сумкой, Валентина Павловна будто оживала. Плечи расправлялись, взгляд становился увереннее, а с языка начинало срываться всё то, что при сыне она себе не позволяла.
— Ты никогда не была парой моему сыну, нищенка! — теперь голос её поднялся, и в нём зазвенело почти торжество. — Думаешь, я не понимаю, откуда ты вылезла? Из какой глуши? Отец — пьяница, мать — уборщица. Ты появилась здесь с одной сумкой и пустыми руками.
Полина ничего не ответила.
Не от страха. Просто слова закончились, так и не успев начаться.
Она смотрела на эту женщину и пыталась понять: как можно жить с такой непоколебимой уверенностью в собственной правоте? Как можно получать удовольствие от того, что причиняешь другому боль? В молодости Валентина Павловна, наверное, была очень красивой — это легко угадывалось по фотографиям, висевшим в коридоре. Высокая, темноглазая, с той особой статью, которую дают либо большие деньги, либо удачное происхождение. У неё было и то и другое. И цену себе она знала всегда. Более того — этой ценой она расплачивалась со всеми вокруг.
— Я уйду, — наконец сказала Полина.
— И куда же? — в голосе свекрови на миг проскользнуло искреннее удивление.
— Домой.
Слово прозвучало почти нелепо. Потому что последние три года «домом» считалась именно эта квартира. Они жили здесь вместе с Валентиной Павловной: шесть комнат, два уровня — и ни одного места, где Полина могла бы почувствовать себя не временной гостьей, а хозяйкой собственной жизни.
Она вышла на улицу и замерла на крыльце. Достала телефон, посмотрела на экран. Половина третьего дня. Андрей звонил утром, говорил спокойно: всё идёт по плану, вернётся послезавтра. Полина спрятала телефон в сумку.
Через несколько секунд снова вынула.
Был один звонок, который она откладывала уже целую неделю.
Нотариус. Виктор Леонидович Ефремов. Мужчина немолодой, дотошный, с привычкой говорить медленно и смотреть на собеседника поверх очков. Он занимался делами её дяди — Аркадия Олеговича Лаврова. Дяди, которого Полина почти не знала. За всю жизнь видела его, кажется, раза три. В последний раз — на похоронах бабушки, лет восемь назад.
Аркадий Олегович умер в феврале. Полина узнала об этом случайно: мать позвонила и как-то между прочим сказала: «Аркадий умер, ты слышала?» Нет, не слышала. И особой скорби не ощутила — слишком посторонним был для неё этот человек.
А потом ей позвонил нотариус.
Виктор Леонидович принял её в своём офисе, который находился всего в трёх минутах ходьбы от дома свекрови. В этом совпадении было что-то почти насмешливое. Маленький кабинет, запах старой бумаги, аккуратные стопки папок на столе.
— Полина Николаевна, — начал он, раскрыв документы, — ваш дядя оставил завещание. Единственной наследницей указаны вы.
Полина молча кивнула и стала ждать продолжения. Возможно, машина. Или небольшой дом где-нибудь под Киевом. Может, старый счёт, о котором никто не вспоминал.
— Три квартиры, — произнёс нотариус, не поднимая глаз от бумаг. — Все три расположены в центре. Кроме того, банковский счёт. На нём — чуть меньше трёхсот восьмидесяти миллионов грн.
Полина какое-то время просто сидела, не в силах даже моргнуть.
— В гривнах? — зачем-то переспросила она, хотя ответ был очевиден.
Виктор Леонидович снял очки и посмотрел на неё внимательно.
— Да, Полина Николаевна. Именно в гривнах.
Позже она шла по Остоженке и никак не могла разобраться, что чувствует. Вокруг был обычный весенний Киев: прохожие с кофе в картонных стаканчиках, курьеры на самокатах, голуби на карнизах, машины, спешащие по своим делам. Всё выглядело так же, как вчера и позавчера. А в её сумке лежала папка с документами, после которых прежняя жизнь уже не могла остаться прежней.
Три квартиры в центре столицы. Три. И огромный счёт.
Дядя Аркадий, почти незнакомый человек, вдруг оставил всё ей — и Полина не могла понять только одного: почему именно она?
