И заодно выяснит, что Валерия снялась с регистрации в этой квартире ещё шесть лет назад — ровно тогда, когда я передала вам четыреста тысяч гривен из своих накоплений на первый взнос по вашей ипотеке. Бумага, где она отказывается от своей доли в мою пользу в обмен на эти деньги, заверена нотариально. Единственная владелица жилья — я. Так что спасатели приедут, посмотрят на ваш спектакль, оформят штраф за необоснованный вызов и уедут. А полиция, думаю, ещё поинтересуется, с какой стати вы устраиваете шум в подъезде.
За дверью Анатолий как будто сдулся. Его уверенность мгновенно испарилась. Он попытался что-то невнятно вставить, но Валерия резко отодвинула его в сторону.
— Вот значит как?! — взвизгнула она, уже не сдерживая злости. — Ты теперь квартирами решила мериться? Деньгами тыкать? Да ты… ты думаешь только о себе! Твоя путёвка тебе важнее собственной семьи! Запомни, мама: если ты сейчас не откроешь, можешь забыть о нас. Детей ты больше не увидишь. Я не позволю тебе с ними общаться. Поняла?
Дети. Самый жестокий рычаг давления. Последний аргумент, к которому прибегают, когда больше нечем ударить больнее.
Тамара Сергеевна прикрыла глаза и упёрлась лбом в холодный металл двери. В груди будто что-то оборвалось. Эти слова причиняли почти физическую боль. Но вместе с болью пришло и другое понимание: шантаж держался только потому, что все эти годы она сама разрешала им пользоваться.
— Это твоё решение, Валерия, — произнесла она негромко, но каждое слово прозвучало ясно. — Если, по-твоему, моя любовь к внукам доказывается только тем, что я должна отказаться от собственной жизни ради ваших выездов с застольями, значит, пусть будет так. Забирайте детей. Я еду на вокзал.
Она отошла от двери и прошла на кухню. Руки дрожали, но движения оставались аккуратными. Тамара Сергеевна взяла сумку, вытащила пачку бумажных платков и промокнула глаза. Сердце билось где-то под самым горлом, вдох давался с трудом. Она подошла к окну и стала смотреть вниз.
Минут через десять из подъезда показались четверо. Валерия шла первой и зло тянула за руку спотыкающегося Егора. Анатолий, нагруженный сумками, подгонял Матвея. Они молча забрались в машину. Дверцы хлопнули одна за другой, красные огни вспыхнули в мокром сумраке, и автомобиль резко рванул с места, растворившись в полосах осеннего дождя.
В квартире стало так тихо, что эта тишина звенела.
Тамара Сергеевна медленно, словно впервые за долгое время, выдохнула. Потом взяла телефон и набрала службу такси.
— Добрый вечер. Нужна машина до центрального вокзала. Да, сейчас. Подъезд такой-то.
Дорога прошла как сквозь плотный туман. За окном ночные фонари растягивались в жёлтые линии, мокрый асфальт блестел, машины проносились мимо, оставляя за собой шлейфы света. Водитель включил тихую радиостанцию, в салоне пахло кофе и хвойным ароматизатором. Тамара Сергеевна сидела неподвижно, сжимая ручку сумки, и только на вокзале поняла, что всё ещё напряжена до боли в плечах.
Когда она вошла в вагон, поставила чемодан под нижнюю полку и опустилась возле столика с белой накрахмаленной салфеткой, тревога начала понемногу отступать. По коридору торопились пассажиры, кто-то искал своё место, кто-то снимал с плеч тяжёлые рюкзаки. Проводница, улыбаясь, проверяла билеты и раздавала комплекты постельного белья.
Поезд едва заметно качнулся. Перрон за окном медленно поплыл назад, огни станции стали удаляться, а колёса выбили ровный, успокаивающий ритм.
— Чай будете? — заглянула проводница.
— Да, пожалуйста, — Тамара Сергеевна впервые за вечер сумела улыбнуться. — Чёрный. И если найдётся лимон — будет замечательно.
Она достала из сумочки телефон. Экран был пустым. Ни пропущенных звонков, ни сердитых сообщений, ни одного слова извинения. Просто ровная, холодная пустота. Тамара Сергеевна на секунду задержала палец над экраном, а потом включила режим полёта.
Впереди было двенадцать дней, в которые она собиралась дышать сосновым воздухом, ходить на массаж, принимать минеральные ванны и просыпаться не раньше девяти. В санатории связь ловила не везде, телефоны нормально работали только в определённых местах, и сейчас это казалось ей почти подарком судьбы.
Санаторная жизнь оказалась тихой, неторопливой и какой-то удивительно правильной. Первые три дня Тамара Сергеевна то и дело ловила себя на привычном беспокойстве: надо бы позвонить, узнать, поели ли мальчики, не замёрзли ли на улице, не забыли ли сменную обувь, не поссорились ли перед сном. Привычка существовать чужими нуждами уходила тяжело, словно старая болезнь, к которой организм давно приспособился.
Она много гуляла по длинным аллеям, где под ногами мягко шуршала опавшая хвоя. Останавливалась у скамеек, кормила с ладони нахальных рыжих белок, подолгу смотрела на мокрые стволы сосен после дождя. А по вечерам разговаривала с соседкой по комнате — спокойной, образованной женщиной из соседней области, приехавшей лечить суставы.
Они вместе ходили в фитобар, пили кислородные коктейли, обсуждали процедуры и постепенно начали рассказывать друг другу о жизни.
— Дети, конечно, наша радость, Тамара Сергеевна, — говорила новая знакомая, поправляя на плечах вязаную шаль. — Но это не значит, что мы становимся их собственностью. Мы их родили, подняли, дали им всё, что могли. А дальше и у нас должна быть своя жизнь. Иначе для чего всё это? Мы же не крепостные.
С каждым днём спина болела всё меньше. Плечи расправлялись, походка становилась легче, а в зеркале Тамара Сергеевна однажды заметила на щеках живой, здоровый румянец. К концу первой недели она вдруг с удивлением осознала простую вещь: мир не развалился. Солнце по утрам вставало как обычно, в столовой подавали горячую овсянку, процедуры начинались по расписанию, и без её ежеминутного контроля никто не пропал.
Телефон она включила только на восьмой день. Аппарат тут же ожил и посыпал уведомлениями. Десяток сообщений от сестры, несколько рекламных рассылок и три сообщения от Анатолия. От Валерии — ни одного.
Анатолий писал коротко, почти официально.
Первое сообщение пришло в день её отъезда: «Тамара Сергеевна, вы нормально добрались?»
Через три дня появилось второе: «Мальчики спрашивают, когда вы вернётесь».
И последнее, отправленное вчера: «Валерия обижена, но мне кажется, мы все тогда перегнули. Отдыхайте. Позвоните, когда сможете».
Тамара Сергеевна долго смотрела на светящийся экран. За этими сдержанными фразами ясно чувствовалась растерянность.
