— Переложила, Татьяна. У тебя там всё неудобно лежало…
— А приправы куда делись?
— Да какие там приправы? Они же все комками взялись. Я открыла, понюхала — запаха никакого. Только баночки место занимали.
— Ты… выбросила… мои специи?
— Татьяна, им, наверное, уже лет пять было!
— Светлана! — Татьяна сама вздрогнула от собственного голоса: он сорвался, стал чужим, резким. — Это моя кухня. Моя, понимаешь? Двадцать лет я здесь всё знаю на ощупь. Я ночью без света могу взять любую ложку, любую крышку. А сейчас захожу и не понимаю, где у меня обычная соль!
В коридоре сразу повисла такая тишина, будто кто-то выключил звук во всей квартире. Из комнаты на секунду показался Егор, испуганно глянул на взрослых и тут же исчез обратно.
Светлана несколько мгновений стояла неподвижно. Потом медленно вытерла ладони о полотенце и ровным голосом произнесла:
— Соль на верхней полке, справа.
И вышла из кухни.
Следующие два дня она обращалась к Татьяне только тогда, когда без этого было совсем нельзя. «Доброе утро». «Спасибо». «Приятного аппетита». Она готовила еду, перемывала посуду, запускала стирку, развешивала бельё — и при этом почти не произносила лишнего слова.
На третий вечер Татьяна не выдержала. Сама пришла на кухню, опустилась на стул напротив Светланы и тихо сказала:
— Свет… Я ведь не из-за этих специй сорвалась.
— Понимаю.
— Правда понимаешь?
— Татьяна, я двадцать лет в детском саду отработала. Сто сорок детей и восемь женщин на одну кухню — думаешь, я такого не слышала? Каждую неделю кто-нибудь на кого-нибудь срывался. — Светлана чуть повела плечом. — Ты просто вымоталась. И спрятаться тебе негде, даже в собственной квартире.
— Я тебе нахамила.
— Нахамила, — спокойно согласилась Светлана. — А я тебе банки без спроса переставила. Считай, рассчитались.
Тридцать первого августа Татьяна полдня проторчала в очередях, покупая сменную обувь, и добралась домой только к семи вечера. На кухне, казалось, развернули маленькое производство.
Светлана раскатывала тесто и лепила пирожки. Полина стояла у гладильной доски и старательно выглаживала Егору рубашку. Сам Егор сидел на табурете в новых брюках, держался неестественно прямо, страшно собой гордился и не двигался — ему строго велели не мять обновку.
— Татьяна, цветы ты взяла? — спросила Светлана, не отрываясь от теста.
— Завтра утром возле метро куплю.
— Возле метро утром георгины по тысяча четыреста гривен, — отозвалась Полина. — Я смотрела. Мы с дядей Андреем на рынок съездили, там по триста шестьдесят.
На подоконнике уже стоял букет. Большой, пышный, немного растрёпанный, весь в оранжево-красных головках; снизу его обматывала мокрая газета.
— Сколько я должна вам отдать?
— Татьяна, — Светлана даже головы не подняла, — только не начинай.
— Я не шучу, я серьёзно спрашиваю.
— А я серьёзно прошу: не надо.
Торжественная линейка начиналась в девять.
Виктория отпросилась с работы до одиннадцати. Татьяна взяла полдня за свой счёт. Андрей достал из шкафа пиджак, который надевал, кажется, последний раз на свадьбу Виктории, и обнаружил, что в плечах тот стал подозрительно узким.
И вместе со всеми собрались Светлана, Денис и Полина. Татьяна их не приглашала — они просто оделись, обулись и вышли из квартиры так же естественно, как остальные.
— А вам зачем идти? — не удержалась она уже в лифте.
— Как это зачем? — Светлана посмотрела на неё с искренним недоумением. — Егор в первый класс идёт.
Во дворе школы было душно, людно и празднично. Пахло гладиолусами, свежей тканью, лаком для волос и сентябрьским солнцем. Первоклассников выстроили неровной линией; белые банты подпрыгивали на головах, кто-то всё время поправлял рюкзак, какой-то мальчишка уже успел выронить букет и наступить на него ботинком. Егора поставили третьим слева. Он старательно держал спину и то и дело искал глазами своих.
Грянула музыка. Директор школы сказала торжественную речь про новый важный этап, про знания и первую ступень большой дороги. Высокий одиннадцатиклассник поднял на плечо крошечную девочку с колокольчиком, и она поплыла над головами, звонко рассыпая серебристые трели.
Рядом кто-то шмыгнул носом.
Татьяна обернулась. Светлана плакала. Молча, не пряча слёз и даже не пытаясь их вытереть. Смотрела на мальчика, который, по сути, не был ей родным, и плакала так, будто провожала своего.
— Свет, ты чего?
— Да ничего, — прошептала та. — Просто хорошо. Татьяна, ты только посмотри, какие они все маленькие.
Денис стоял рядом, крепко сжимая букет, и с таким упорством глядел куда-то в сторону школьного забора, что сразу было понятно: он тоже держится из последних сил.
А Полина снимала всё подряд. Линейку, звонкий колокольчик, Егора в ряду первоклассников, его первый шаг к школьной двери. Вечером она переслала фотографии Виктории, и та потом полночи сидела на кухне, снова и снова листала снимки в телефоне и тихонько сопела носом.
После первого сентября Татьяна с головой провалилась в работу. Уходила из дома в семь утра, возвращалась около восьми вечера. Один раз задержалась почти до десяти.
И именно на той неделе она поймала себя на мысли, за которую тут же стало стыдно: жить сделалось легче.
Егора встречали после школы. Его кормили горячим обедом. С ним садились за уроки — за эти бесконечные палочки, крючочки и наклонные линии, которые он терпеть не мог писать. Полина каждый день проводила с ним по сорок минут, и у неё каким-то чудом получалось добиться результата без крика и уговоров.
— Полин, откуда у тебя столько терпения? — однажды спросила Татьяна.
— Так я же на медсестру учусь, — ответила та. — Нам говорили: если человек не хочет что-то делать, не дави. Надо сделать так, чтобы ему самому захотелось.
— Это вас уже на первом курсе так учат?
— Нет. Это мне мама сказала. Ещё когда я в школе была.
Восьмого сентября Татьяна открыла дверь квартиры и сразу почувствовала резкий запах — чем-то химическим, влажным, ремонтным. В ванной горел свет.
Она шагнула туда и замерла на пороге.
Плитка. Ровная, свежая, целая. Не та отколотая старая плитка, которая отвалилась в углу ещё позапрошлой зимой и три недели валялась на стиральной машине, пока Андрей обещал «вот завтра обязательно приклеить». Не серый недоделанный короб из гипсокартона, который они начали когда-то делать и бросили. Теперь всё было закрыто, подогнано, затёрто. Даже небольшая полочка появилась.
— Денис!
Он выглянул из комнаты с таким лицом, будто его поймали за разбитым окном в школьном коридоре.
— Ну чего ты сразу кричишь?
— Что это такое?
— Ванная, — осторожно сказал он.
— Денис.
— Татьяна, там уже страшно было смотреть. Прости, но у тебя стояк открыт, сверху подтекает. Ещё год — и ты бы соседей снизу затопила.
— Где ты плитку взял?
— Купил.
— На какие деньги?
Денис поднял глаза к потолку.
— Татьяна, я у вас почти месяц живу. Ем твою еду, сплю на вашем диване, пользуюсь всем твоим. Ты хоть представляешь, каково мне?
— И поэтому ты потратил… сколько?
— Не помню.
— Денис!
— Не помню, — упрямо повторил он. — Чеки выбросил.
Татьяна опустилась на маленькую табуретку в прихожей. Так и сидела в куртке, с сумкой на коленях, и вдруг заплакала.
Не из-за ванной. Не из-за денег. Перед глазами почему-то всплыл сентябрь две тысячи восьмого года — и она сама, моющая окна вместо того, чтобы отвезти родным яблоки.
Поздно ночью они со Светланой остались на кухне вдвоём.
— Свет, можно я тебя кое о чём спрошу?
— Спрашивай.
— Ты помнишь, как вы тогда приезжали в Полтаву? С Полиной, когда она совсем маленькая была.
— Помню. Мы в гостинице жили возле Южного вокзала. Ужасное место. Там тараканы по стенам бегали.
— Это я вас туда отправила.
Светлана подняла на неё взгляд.
— Ну да.
— Я ведь тогда могла пустить вас к себе.
