— Наталья Игоревна? Мы же вас только к сентябрю ожидали. Хоть бы набрали заранее.
Дверь распахнулась ровно настолько, насколько позволяла цепочка. Наталья Игоревна опустила на лестничную площадку сумку с яблоками и молча стала ждать. В узком просвете показалась сватья — Валентина Павловна. В одной руке у неё был блокнот, в другой — шариковая ручка.
— Я приехала к себе домой, — произнесла Наталья Игоревна.
— Домой, конечно. Сейчас, цепочка туговато идёт.
Щёлкнул металл. В прихожей теснилась обувь: шесть пар, не меньше. Огромные подростковые кроссовки сорок четвёртого размера валялись вверх подошвами, рядом упирался в стену самокат. Своих сапог на привычной полке Наталья Игоревна не нашла.
— Обувь мы теперь здесь держим, а вашу я убрала в кладовку, — сообщила Валентина Павловна спокойным канцелярским тоном. — Всё аккуратно: по мешкам, подписано, ничего не пропало. Цепочку поставили ещё в июле, дети ведь иногда остаются одни.
— Разрешения на цепочку я не давала.
— Так это же ради безопасности. Она вам чем-то мешает?
Двухкомнатная квартира в Житомире, пятый этаж. От матери остались документы о наследстве, оформленные в феврале тринадцатого года. Ключи Наталья Игоревна передала в мае — Марине с детьми. Всего на два месяца, пока в Сумах закончат ремонт. Договорились до пятнадцатого августа. А сегодня уже было двадцать третье.
В большой комнате, на её диване, спала восьмилетняя Полина. На двери маленькой комнаты, где до сих пор стоял старый материн письменный стол, висел тетрадный листок, приклеенный скотчем: «НЕ ЗАХОДИТЬ. Я В ИГРЕ». За дверью сидел четырнадцатилетний Даниил.
— Это Даниил написал, — пояснила Валентина Павловна. — У них там команда. Если кто войдёт, они проиграют.
— Это была комната моей матери.
— Так ведь мебель вся ваша, как стояла, так и стоит. Мы ничего не выбрасывали и не выносили.
Из кухни появилась Марина с кастрюлей в руках.
— Ой, мам, ну ты бы хоть предупредила, — сказала она Валентине Павловне, а потом, уже через плечо, бросила Наталье Игоревне: — Только тапки в проходе не оставляйте, пожалуйста. У нас дети носятся.
На кухонном столе стояли чужие банки: компот, огурцы, какие-то закрутки. Шесть собственных банок Натальи Игоревны оказались сдвинуты на подоконник, вплотную к цветочным горшкам.
— Стол мы Полинке отдали, она за ним рисует, — буднично объяснила Марина. — Вам полку освободили. Верхнюю.
До верхней полки Наталья Игоревна могла дотянуться только со стула. И об этом в квартире прекрасно знали все.
— Чайник пока не включайте, — донеслось из-за спины от Валентины Павловны. — Стиралка работает, пробки не выдерживают.
— Это мои пробки, Валентина Павловна.
— Пробки-то ваши, а машинка Маринина. Сгорит — кто возмещать будет?
Тридцать лет Наталья Игоревна просидела в расчётном отделе управляющей компании. Считать она умела. Молчать — тоже.
— Где квитанция за июль?
Марина непонимающе моргнула.
— Какая ещё квитанция?
— Моя. За эту квартиру.
— А, эти бумажки… Мам, где они?
— Я всё оплатила, — Валентина Павловна раскрыла свой блокнот. — За июнь вышло три тысячи восемьсот сорок гривен, за июль — пять тысяч шестьсот с мелочью. Вода по счётчику, нас всё-таки пятеро. Я всё записываю, Наталья Игоревна. Я не из тех, кто за чужой счёт живёт.
— Пять тысяч шестьсот, — тихо повторила Наталья Игоревна.
— Именно. Так что выходит, мы вам ещё и должны остались? Нет уж. Мы, можно сказать, квартиру вашу от пустоты спасали. Тут без людей всё отсыревает.
Сватья захлопнула блокнот и прижала его локтем к боку. Блокнот был толстый, в клеёнчатой обложке, с резинкой. Такие заводят люди, которые много лет просидели за окошком приёма и привыкли верить: если что-то записано на бумаге, значит, человек уже не так важен.
Полина проснулась, пришлёпала на кухню в одних носках и сразу полезла к холодильнику.
— А яблоки чьи?
— Мои, — ответила Наталья Игоревна.
— А бабушка сказала, что вы только посмотрите и уедете.
В кухне стало отчётливо слышно, как стиральная машина выходит на последний отжим.
— Полина, иди рисуй, — произнесла Валентина Павловна. Без спешки. Без смущения. Всё тем же ровным голосом.
— Посмотрю и уеду, — повторила Наталья Игоревна.
— А что, я должна вам неправду говорить? — сватья чуть подняла брови. — Я так и считаю. Вы женщина разумная: осмотритесь, прикинете, и сами поймёте, что всем так удобнее.
Говорить людям неприятное прямо в лицо Валентина Павловна считала почти добродетелью.
В прихожей раздался звонок. Василий Петрович, сосед с четвёртого этажа, заглянул в приоткрытую дверь, но через порог не шагнул.
