И всю эту сумму я вытянула одна. До последней гривны. Собственными руками, собственной спиной.
А он тем временем будто нажал кнопку «сброс» и начал заново. Свободный, чистенький, без обязательств. Потому что все бумаги были оформлены на меня. Заёмщицей числилась я. Подписи стояли мои. И платить потом пришлось тоже мне.
— Ты хотя бы Анне сказал про те долги? — спросила я, глядя ему прямо в лицо. — Про то, как ловко ты умеешь растворяться, когда всё начинает рушиться?
— Ирина, это было тысячу лет назад, — Дмитрий устало провёл пальцами по переносице. — Я давно другой.
Этот жест. До боли знакомый. Так он всегда делал, когда лгал. Я знала это движение лучше, чем собственное отражение в зеркале.
— Ирин, прошу тебя, — голос у него вдруг стал мягким, почти ласковым, как раньше, когда он чего-то добивался. — Не ломай ей судьбу. Она сейчас счастлива. Зачем тебе всё портить? Это же чистой воды эгоизм.
Я смотрела на него и не сразу смогла осознать, что он действительно это произнёс. Эгоисткой оказалась я. Я, которая годами держала рот закрытым. Я, которая выплачивала его долги, отказывая себе во всём. Я, которая из-за него не смогла выносить ребёнка.
— Пообещай, что промолчишь, — сказал он. — Ради Анны. Ради нашей семьи.
— Я тебе ничего не обещала и ничего не должна.
Дмитрий сунул руку во внутренний карман пиджака, достал аккуратно сложенную пачку купюр и протянул мне.
— Возьми. Я понимаю, тебе тогда пришлось нелегко. Считай, что возвращаю старое. Только не вмешивайся.
Я уставилась на эти деньги, и внутри всё похолодело. Столько лет он даже не вспоминал о сумме, которую повесил на меня. А теперь, когда я могла сорвать его планы, у него внезапно нашлись наличные. Решил откупиться. Как от бездомной у входа в супермаркет.
— Убери, — сказала я.
— Здесь двадцать тысяч гривен. Бери и не включай гордость.
Двадцать тысяч. За двести сорок тысяч гривен, которые я тащила на себе одна. За ребёнка, которого я потеряла. За пять лет, прожитых на пустых кашах, старых вещах и вечном страхе перед очередным платежом. Он оценил всё это в двадцать тысяч и протянул пачку так легко, будто давал официанту чаевые.
— Спрячь деньги, Дмитрий, — я отодвинула его руку. — Этого не хватит.
— Тогда сколько? — он прищурился. — Давай без драм. Назови цену.
И в ту секунду я окончательно поняла: он не стал другим. Совсем. Просто научился держаться увереннее и наглее.
Дверь кафе как раз приоткрылась, и на крыльцо выглянула Анна.
— Вы чего здесь застряли? — она посмотрела сначала на него, потом на меня. — Дмитрий, все уже собираются, заходи.
Он метнул в мою сторону последний тяжёлый взгляд и вернулся внутрь. Анна осталась на пороге.
— О чём вы разговаривали? — спросила она уже без прежней улыбки.
— О тебе, — ответила я. — О том, что ты имеешь право знать правду.
— Какую ещё правду? — Анна скрестила руки на груди. — Ирин, ты в последнее время какая-то странная. Завидуешь, что ли?
Завидуешь. Вот оно, знакомое слово.
Когда мы были маленькими, у меня была кукла — большая, красивая, с ресницами и глазами, которые закрывались, если её положить. Подарок бабушки. Анна неделю ходила за мамой хвостом, ныла, плакала, дулась, и в итоге куклу отдали ей. «Ты старшая, уступи». Потом так же исчез велосипед. Потом мои джинсы, мои зимние сапоги, тонкая цепочка. Всё, что принадлежало мне, рано или поздно оказывалось у неё. Так мама решила с самого начала: раз я старше, значит, обязана отдавать.
Я даже когда-то подсчитывала. Лет в пятнадцать, от злости и бессилия. Велосипед перешёл к Анне через год после покупки. Магнитофон — через полгода. Сапоги, в которых я проходила всего одну зиму, на следующий сезон достались ей, потому что «тебе они уже малы, а ей как раз». Хотя они не были мне малы. Просто Анна захотела их себе.
И каждый раз звучало одно и то же: «Ты старшая. Будь умнее. Не жадничай».
Жадничать я перестала примерно в двенадцать. Просто начала отдавать всё заранее, ещё до просьб и скандалов. Так было проще. Меньше слёз, меньше крика, меньше маминого разочарованного взгляда.
А теперь на очереди оказался мой бывший муж.
— Я тебе не завидую, Анна, — сказала я. — Я за тебя переживаю.
— Не надо за меня переживать, — она резко вскинула подбородок. — У тебя всё было: муж, квартира, нормальная жизнь. Ты сама не удержала. А теперь это будет у меня. Не лезь.
Она развернулась и ушла обратно в зал.
Я ещё немного постояла на крыльце, вдыхая холодный вечерний воздух. Потом тоже вошла. Села с краю длинного стола между тётками и двоюродной роднёй. Поднимала бокал вместе со всеми. Улыбалась, когда вокруг смеялись.
Тридцать человек поздравляли Анну и Дмитрия, кричали «горько», хлопали в ладоши. Дмитрий целовал мою сестру, а я смотрела в свою тарелку и молчала.
Через два дня Анна пришла ко мне домой. Сказала, что хочет всё уладить.
Только мириться она собиралась исключительно на своих условиях.
Анна сидела на моей кухне, пила мой чай и делала вид, будто пришла с добром.
— Мама очень расстроилась, — начала она. — Говорит, ты сама не своя. Ирин, давай нормально, по-семейному.
— Давай.
— Я понимаю, тебе одиноко. Наверное, тяжело видеть, что у меня всё налаживается, — она говорила медленно и осторожно, будто объясняла что-то человеку после болезни. — Но ты же моя сестра. Я хочу, чтобы ты пришла на свадьбу. И была свидетельницей.
Я опустила чашку на стол.
— Свидетельницей?
— Конечно! Ты же старшая. Так правильно.
Я смотрела на неё и думала, что она либо в самом деле ничего не понимает, либо очень старательно делает вид.
— Анна, — произнесла я, стараясь говорить спокойно. — Ты помнишь, сколько я прожила в браке?
— А это тут при чём?
— Восемь лет. Восемь. Потом муж ушёл, когда я была беременна, и оставил на мне двести сорок тысяч гривен долга. Я закрывала их пять лет. Одна.
— Ты уже рассказывала это миллион раз, — Анна закатила глаза. — И что теперь?
— А то, что человек, который способен так поступить, не меняется. Понимаешь? Такие люди всегда уходят, как только становится тяжело.
— Дмитрий не такой! — вспыхнула она. — Ты его вообще не знаешь!
Я знала его лучше всех. Лучше, чем кто-либо в этом городе. Но сказать это сейчас означало выложить всё сразу. А я всё ещё не могла заставить себя сделать этот шаг.
— Просто будь осторожнее, — сказала я. — Не оформляй на себя его кредиты. Не ставь подписи, не вкладывай свои деньги в его идеи. И не бери на себя его обязательства.
— Какие ещё обязательства? Какие идеи? — она вскочила со стула. — Ты завидуешь, я же вижу! Тебя выворачивает от того, что у меня свадьба, а ты так и сидишь одна со своим маминым кольцом!
Кольцо. Я машинально накрыла его ладонью.
— Между прочим, у нас всё серьёзно, — Анна начала ходить по кухне из угла в угол. — Дмитрий уже предложил открыть общее дело. Кофейню. Я продам машину, он сказал, что на первый взнос хватит. И мамину дачу можно заложить, она не против, я уже спрашивала.
Меня будто ледяной водой окатили с головы до ног.
— Продать машину, — медленно повторила я. — Заложить дачу. Анна, ты вообще понимаешь, что сейчас сказала?
