В её представлении это звучало как железный довод: раз я живу одна, значит, свободное место у меня будто бы есть по умолчанию. Когда Марина говорила: «Тебе же не тесно», она имела в виду вовсе не квадратные метры. Она имела в виду, что в моей квартире нет другого человека.
— Марин, я не смогу, — наконец выговорила я. — Честно. Не выдержу. У меня смены по двенадцать часов, я возвращаюсь домой и просто отключаюсь. Мне нужно хотя бы несколько часов побыть одной. Ты ведь прекрасно знаешь, какая у меня работа.
Она чуть отодвинула от себя чашку. Выражение лица изменилось не сразу, но заметно: стало жёстче, будто внутри что-то захлопнулось.
— Наташ, я же не прошу поселить меня на полгода, — произнесла она уже другим тоном. — Мне нужна крыша над головой. Ты вообще понимаешь, что мне сейчас реально некуда идти? У сестры ремонт, родители далеко, гостиница — это минимум четыреста гривен за сутки. У меня, по-твоему, есть лишние двенадцать тысяч? Ты одна живёшь в своей студии. По сравнению с хостелом это почти дворец.
— Марин, двадцать шесть метров — не дворец, — тихо ответила я. — Это даже полноценной однокомнатной квартирой назвать сложно. Здесь двум взрослым людям просто негде разойтись.
— Понятно, — сказала она. — Значит, помощи от тебя не будет.
Это прозвучало не как вопрос. Она уже вынесла решение. Я промолчала. Чай в кружках постепенно остывал. За стеклом сгущались сумерки, по подоконнику барабанил дождь. Марина поднялась, прошлась по комнате и остановилась возле моего письменного стола. Там лежала папка с маршрутными листами, блокнот с рабочими пометками и моя термокружка, из которой я ещё на смене допивала чай. Она взяла блокнот, небрежно пролистала несколько страниц и бросила его обратно.
— Вот поэтому ты и одна, — сказала она негромко, но каждое слово было отчётливым. — Потому что не умеешь уступать. Тебе сорок три, а ты сидишь в своей квартире и трясёшься над собственным удобством. Ни семьи, ни детей, ни нормального близкого круга. Ты хоть раз думала, почему от тебя мужчины уходят?
Она не остановилась.
— С тобой тяжело, Наташ. Ты никому не готова подвинуться ни на сантиметр. Даже ради подруги не можешь потерпеть какой-то месяц. Тебе надо, чтобы всё было только по-твоему: по графику, по правилам, по линейке. А жизнь не чертится по линейке. В жизни люди иногда друг друга выручают.
Марина смотрела прямо на меня, и в её голосе не было ни истерики, ни случайной вспышки. Именно это и пугало.
— Но тебе этого не понять, — продолжила она. — И, наверное, уже никогда не понять. Так и будешь сидеть в своей студии, сверять километры в маршрутных листах и считать себя самой правильной. Только правда в том, что рядом с тобой просто невозможно находиться.
Я слушала и не сразу осознала, что именно происходит. Первым был не гнев, а оцепенение. Человек, с которым ты десять лет делилась новостями, к которому ходила на дни рождения, которому помогала переделывать резюме, когда она искала работу, теперь стоял посреди твоей комнаты и спокойно объяснял, почему с тобой никто не может быть рядом. Не сорвалось случайно. Не вылетело в запале. Она говорила ровно, будто давно держала эти мысли при себе и только ждала удобного момента, чтобы наконец выложить их вслух.
Я не ответила. Не потому, что согласилась. Просто я не из тех, кто мгновенно бросается защищаться и бьёт в ответ. Мне нужно время, чтобы понять, что я чувствую. Марина же истолковала моё молчание по-своему — как доказательство собственной правоты.
— Ладно, — сказала она, направляясь к прихожей. — Я всё поняла. Значит, подругами мы больше не будем.
Она быстро натянула ботинки, подхватила чемодан. Куртку даже застёгивать не стала — просто набросила на плечи. Дверь захлопнулась с такой силой, что на полке дрогнула стопка бумаг. На полу в прихожей остались тёмные мокрые следы от её обуви.
Я ещё долго сидела за столом. Наверное, минут сорок, если не больше. Чай успел стать холодным и неприятным. Я вылила его в раковину и заварила новый пакетик — скорее машинально, чем потому, что действительно хотела пить. В голове по кругу крутились одни и те же фразы. «Рядом с тобой невозможно находиться». «От тебя мужчины уходят». «Ты ни ради кого не хочешь уступать».
Я снова и снова перебирала эти слова, пытаясь понять, что это было. Она сказала так от злости? Или действительно всё это время так обо мне думала? А если думала — зачем тогда десять лет дружила? Зачем звонила, приезжала ко мне, жаловалась на работу, рассказывала о своих неудачных романах, о том, как её доводит главбух? Получается, всё это время она только делала вид?
Спать я легла уже после полуночи, ближе к часу. Будильник, как обычно, поставила на шесть. Но сон не приходил. Я лежала на спине и смотрела в потолок, где от уличного фонаря тянулась бледная узкая полоска света. Больше всего почему-то цепляли её слова о мужчинах. Ей легко было это произносить. После первого развода у неё был роман с женатым, потом короткая история с коллегой из соседнего отдела, а после этого она четыре года жила одна — почти так же, как и я.
Только Марина подавала это иначе. У неё, видите ли, «активный поиск», есть поклонники, просто она выбирает. А я якобы не выбираю. На самом деле после последнего расставания, пять лет назад, у меня правда никого не было. Но не потому, что я решила закрыться от всех. Просто я не встретила человека, с которым мне захотелось бы делить свои двадцать шесть метров.
И дело было не только в метрах. Я привыкла к тому, как устроена моя жизнь. В ней есть работа, которая мне нравится. Есть коллеги, с которыми мы решаем сложные задачи и понимаем друг друга почти без лишних объяснений. Есть ощущение, что я нахожусь на своём месте. И есть квартира. Моя собственная. Та самая, за которую я восемь лет платила, брала подработки, влезала в долги, экономила на всём, а теперь могла честно сказать: от порога до потолка это принадлежит мне. Я никому ничего не должна.
Но после Марининых слов на душе всё равно было мерзко. Не потому, что я ей поверила. А потому, что она это сказала. Причём сказала не случайно, а точно прицелившись — туда, где больнее всего. И попала. В ту самую точку, о которой я и сама иногда думала ночами. Вдруг правда причина во мне? Вдруг я слишком жёсткая? Слишком цепляюсь за свой покой? Слишком привыкла жить так, чтобы никто не нарушал мой порядок?
На следующий день я поехала на работу.
