Вызов пошёл почти сразу. Два коротких гудка — и на том конце ответили.
— Надежда Сергеевна, добрый день.
Голос был человеческий, не автоматический, но от этого легче не стало: в нём слышалась та же сухая сдержанность, что и в голосе из домофона, будто между ними стояла не телефонная связь, а прозрачная холодная перегородка.
— Виктория, — Надежда Сергеевна едва выговорила имя, губы у неё дрожали. — Ты меня видела? Ты слышала, что я там говорила?
— Видела. И слышала, — без малейшего волнения произнесла невестка. — Ваш приезд не был заранее оговорён. У нас с Алексеем на это время были свои дела, мы уехали в город.
— Так ты могла сказать хоть одно слово! — в голосе Надежды Сергеевны прорвалась обида. — Я же не знала, что вас нет! Приехала с сумками, курицу привезла, варенье… Стою у ворот, как последняя глупая, зову, кричу!
— Я не обязана каждый раз отчитываться о наших передвижениях, — ответила Виктория всё тем же ровным тоном, без раздражения, но и без тепла. — Мы с вами не договаривались, что вы будете приезжать без предупреждения, когда захотите. Это наш дом, у нас свой порядок.
— Ваш дом? — Надежда Сергеевна почувствовала, как внутри снова поднимается горячая волна унижения и злости. — Я в этот дом сто шестьдесят тысяч гривен вложила! Не с неба они мне упали — я их своими руками заработала, своим здоровьем!
— Мы ценим вашу помощь, — сказала Виктория так, словно читала заранее подготовленную фразу. — И благодарны вам. Но это не меняет того, что теперь это наш с Алексеем дом, и правила в нём устанавливаем мы. Приезжайте, пожалуйста, на выходных, когда мы оба будем дома и сможем нормально вас принять.
— Нормально принять, — глухо повторила Надежда Сергеевна. — Значит, сегодня меня принимать ненормально?
— Простите, мне нужно возвращаться к работе. Всего хорошего.
Связь оборвалась. В трубке послышались короткие, пустые гудки. Надежда Сергеевна ещё несколько секунд держала телефон у уха, будто не сразу поняла, что разговор закончился. Потом медленно опустила руку и посмотрела на Татьяну Павловну, стоявшую рядом. Та явно хотела что-то сказать, но подходящих слов не находила.
— Вот и всё, — прошептала Надежда Сергеевна. — Приезжайте на выходных, когда мы сможем вас принять… как положено.
— Надюша, не принимай ты так близко к сердцу, — Татьяна Павловна осторожно коснулась её плеча. — Молодёжь сейчас другая. У них всё по расписанию, по приложениям, по этим их умным системам. У моей племянницы тоже в квартире вся техника на телефоне завязана. Я как-то без звонка приехала, так чуть ли не полдня под дверью проторчала, пока она трубку взяла.
— Но это же мать, Татьяна Павловна, — Надежда Сергеевна подняла на неё глаза. — Родную мать через программу не пускать… будто я чужая какая-то, торговый агент или случайный человек с улицы.
Татьяна Павловна тяжело вздохнула. Возразить ей было нечего. Надежда Сергеевна поднялась с баула, машинально стряхнула с плаща невидимую пыль и в последний раз посмотрела на сынов дом. Окна блестели в дневном свете — ровные, чистые, закрытые. И такие чужие, что от этого становилось больно.
Она взялась за тяжёлые сумки и медленно пошла к остановке, откуда должен был идти автобус обратно в райцентр.
Домой Надежда Сергеевна вернулась примерно через три часа. За это время усталость только сильнее навалилась на плечи, а стыд, пережитый у ворот, не ослабел ни на минуту. Она сидела на кухне прямо в плаще, даже платок не сняла. Пакет с курицей так и остался лежать на столе, рядом стояла банка варенья — круглая, прозрачная, с тёмно-янтарным содержимым, и почему-то казалась немым упрёком.
Резкий звонок в дверь заставил её вздрогнуть.
Надежда Сергеевна открыла и увидела на пороге Алексея. Сын выглядел растерянным и встревоженным: лицо побледнело, взгляд метался, будто он заранее не знал, с какой фразы начать.
— Мам, — произнёс он, переступая с ноги на ногу. — Я приехал сразу, как только смог отпроситься. Виктория мне всё рассказала.
— Рассказала, значит, — Надежда Сергеевна отступила в сторону, пропуская его в прихожую, хотя разговаривать совсем не хотела. — Наверное, ещё и посмеялись вместе, как я там у забора голос срывала.
— Мам, никто не смеялся, — Алексей провёл ладонью по лицу; вид у него был измученный. — Давай спокойно поговорим.
— Поговорим у твоей калитки, — вдруг сказала она с горечью. — Раз уж ты приехал, пойдём туда. Видимо, мне теперь только у порога и положено разговаривать.
Алексей не стал спорить. Молча развернулся и вышел следом за матерью во двор, к месту, где у обочины стояла его машина.
И разговор действительно начался там — у ворот её собственного дома. Надежде Сергеевне эта картина показалась странной, почти издевательской: сегодня её не пустили к сыну, а теперь сын стоял у её порога, и будто всё поменялось местами. Она скрестила руки на груди. Алексей держал телефон, на экране которого светилось окно банковского приложения.
— Мама, — начал он негромко, — мне нужно сказать тебе одну вещь. Только, пожалуйста, дослушай до конца.
— Говори, — сухо ответила она.
— Спасибо тебе за то, что ты тогда помогла, — Алексей смотрел прямо на неё, и в его голосе слышалась настоящая благодарность, но рядом с ней была и твёрдость. — Правда, спасибо. Ты нас тогда очень выручила. Без твоих денег мы бы нормальный забор не поставили, да и стройка могла бы затянуться ещё на год.
— К чему ты всё это ведёшь, Алёша?
Он повернул к ней телефон. На экране была открыта квитанция о переводе.
— Это твои деньги, мам. Все сто шестьдесят тысяч гривен. Я только что перевёл их тебе на карту, пока ехал сюда.
Надежда Сергеевна уставилась на экран и сначала даже не поняла смысла увиденного.
— Зачем ты это сделал? — тихо спросила она. — Я ведь не требовала ничего обратно. Я вам отдала эти деньги не взаймы. От сердца отдала.
— Я знаю, мам, — Алексей кивнул. — Знаю, что ты помогала искренне. Но пока эти деньги будто висели над нами, как долг, ты считала, что имеешь право приезжать когда угодно, решать, как нам жить, вмешиваться в наши с Викторией дела. Потому что ты вложилась в этот дом. А я не хочу, чтобы между нами стояло это. Хочу, чтобы ты приезжала не потому, что когда-то дала нам деньги, а потому, что ты моя мама.
— Алёша… — голос у неё дрогнул. — Да не в деньгах дело. Мне не нужны эти гривны. Мне нужно, чтобы меня пускали в дом моего сына, когда я приезжаю.
— Мам, — сказал он мягко, но уже без прежней мальчишеской уступчивости. — Это теперь наш с Викторией дом. И наши правила. Мы всегда будем рады тебя видеть, но заранее, по договорённости. Так, как это принято между взрослыми людьми.
Надежда Сергеевна молчала. Она переводила взгляд с лица сына на светящийся экран, где была указана сумма перевода. Сто шестьдесят тысяч гривен, вернувшиеся к ней спустя годы, выглядели не подарком судьбы, а какой-то жестокой насмешкой. Она отдавала эти деньги не для того, чтобы однажды получить их назад. Она отдавала их, надеясь навсегда остаться причастной к жизни сына, к его дому, к его семье.
