Внутри лежали банки с вареньем. Одна из них особенно оттягивала ткань: трехлитровая, до самого горлышка наполненная густой черносмородиновой сладостью. Надежда Сергеевна варила ее почти все лето — в душной кухне, у раскаленной плиты, помешивая темную массу деревянной ложкой, терпеливо снимая пенку, разливая по чистым банкам и закручивая крышки до боли в пальцах.
Она делала это не для себя. Для внуков. Для сына. Для их семьи. Ей казалось, что вместе с вареньем она закатывает в стекло частицу своей заботы, своего тепла, своей материнской любви. А теперь вся эта забота стояла на холодной бетонной плитке перед запертой калиткой — лишняя, ненужная, будто ее сюда никто не звал и никогда не ждал.
Надежда Сергеевна снова протянула руку к домофону и нажала кнопку. Теперь в этом движении было уже не просто раздражение — почти отчаяние.
— Виктория, ты меня слышишь? — голос у нее сорвался. — Открой, пожалуйста. Я же не ругаться приехала. Я помочь хотела. Варенье привезла, курицу… Ну открой ты калитку!
Ответом стала тишина. Несколько секунд динамик молчал, и эта пауза показалась ей бесконечной. Потом из маленькой решетки снова прозвучал тот же безупречно спокойный, будто заранее выученный голос:
— Спасибо за обращение. Ваше сообщение принято.
У Надежды Сергеевны что-то болезненно сжалось в горле. Она не любила плакать при посторонних. Всю жизнь считала слезы слабостью, непозволительной роскошью для женщины, которая привыкла рассчитывать только на собственные руки, на терпение и работу. Но сейчас, одна, с тяжелыми сумками, перед чужим забором, хотя дом за ним она считала почти своим, она едва удерживалась, чтобы не разрыдаться.
— Господи, да что же это делается… — прошептала она, и подбородок предательски дрогнул. — Сами строили, свои деньги сюда отдавали, а теперь стою, как посторонняя.
Она вдруг резко выпрямилась и с силой ударила кулаком по металлической створке. Потом еще раз. И еще. Уже не пытаясь держать себя в руках.
— Откройте! — крикнула она. — Слышите? Откройте сейчас же! Это что за издевательство такое — родную мать мужа под воротами держать?
Звук ударов прокатился по тихой улице. Где-то за соседними дворами залаяла собака. Надежда Сергеевна почувствовала, как лицо заливает жаром — от злости, от унижения, от стыда. Ей вдруг показалось, будто все вокруг прильнули к окнам и наблюдают, как она стоит у закрытой калитки, кричит, стучит, унижается, словно какая-то попрошайка, которую прогнали от порога.
Она подняла глаза на маленький черный глазок камеры.
— Я вам не чужая! — выкрикнула она прямо в него, будто по ту сторону действительно сидел живой человек и видел ее мокрые глаза. — Я мать! Я в этот дом последние сбережения вложила! Я всю жизнь ради сына горбатилась! А вы меня теперь, как нищую, от ворот поворачиваете?
Домофон коротко пискнул. Затем снова, без малейшего изменения интонации, сообщил, что сообщение принято и оператор свяжется при первой возможности.
Надежда Сергеевна замерла, тяжело дыша. На мгновение ей стало по-настоящему страшно от ощущения, что она разговаривает не с людьми, а с какой-то холодной коробкой. Бездушной, равнодушной, которая только проглатывает ее слова, записывает их и возвращает в ответ одинаковые фразы.
— Я полицию вызову! — крикнула она уже хрипло. — Участкового сюда приведу! Всем соседям расскажу, как вы мать родную за воротами держите! Пусть люди знают, какие вы на самом деле!
В этот момент за ее спиной скрипнула калитка соседнего участка. Послышались торопливые шаги, а потом знакомый женский голос:
— Надюша, ты чего тут шум подняла? Я из окна услышала, думала, не дай бог, драка какая.
Надежда Сергеевна резко обернулась. По дорожке к ней спешила Татьяна Павловна — соседка, чуть моложе ее, но такая же крепкая, приземистая, с широким лицом и быстрыми внимательными глазами. Поверх куртки у нее был повязан пестрый кухонный фартук, будто она выскочила прямо от плиты. Жила Татьяна Павловна здесь постоянно, ее дом находился через два участка от дома Алексея. Надежда Сергеевна знала ее еще с той поры, когда сын только начинал строиться и на месте нынешнего двора торчали одни колышки да груды песка.
— Татьяна Павловна… — выдохнула она, и слезы снова подступили так близко, что пришлось часто заморгать. — Не пускают меня. Стою тут, зову, стучу, а они молчат. Только этот домофон свои заученные слова повторяет, как заведенный.
Татьяна Павловна подошла ближе, уперла руки в бока и посмотрела на ворота Алексея с явным сочувствием, но без удивления.
— Так ты разве не знаешь? — сказала она. — Их же дома нет. В городе они. Уже третий день как уехали. Я сама видела, как машина со двора выезжала.
Надежда Сергеевна растерянно уставилась на соседку.
— Как это — уехали? — переспросила она. — Не может такого быть. Я же только что с Викторией разговаривала. Она мне отвечала.
Татьяна Павловна досадливо махнула рукой, словно объясняла очевидную вещь.
— Да не Виктория это тебе отвечала, Надюша. У них домофон новый, умный. Современная штука. Через телефон управляется. Можно хоть из Киева, хоть из другого города слушать, кто у ворот стоит, и отвечать ему.
— Через телефон? — Надежда Сергеевна не сразу поняла. — Как это?
— Через приложение, — терпеливо пояснила соседка. — Алексей мне сам показывал, когда мастера его ставили. Называется вроде «Домовой». Там в телефоне кнопки всякие. Нажал одну — домофон говорит: «Представьтесь». Нажал другую — «Оставьте сообщение». А хозяину даже разговаривать не обязательно. Сидит себе, слушает, что у калитки происходит, и выбирает готовую фразу.
Надежда Сергеевна почувствовала, как под ногами будто дрогнула земля.
— Значит… — она с трудом проглотила слюну. — Значит, она мне специально эти ответы включала? Эти записанные фразы?
— Ну а как же, — пожала плечами Татьяна Павловна. — Такая программа. Им удобно. Пришел кто без приглашения — они кнопку нажали, и все. Сами при этом хоть на работе могут сидеть, хоть в машине ехать, хоть где угодно.
— Она меня слышала? — тихо спросила Надежда Сергеевна. — Все, что я говорила, слышала?
Татьяна Павловна чуть смутилась. Видимо, только теперь поняла, насколько сильно ее слова ударили по соседке.
— Наверное, слышала, — уже мягче сказала она. — Там микрофон хороший. Все, что возле калитки говорят, передается. Может, Виктория сейчас у себя в «ОблАудите» сидит, чай пьет и слушает.
Она хотела сказать это без злобы, просто как объяснение, но Надежде Сергеевне от этих слов стало еще хуже. В груди образовалась холодная пустота.
Она медленно опустилась прямо на баул с вареньем, будто ноги внезапно перестали ее держать. Села у самого забора, на бетонной плитке, рядом с пакетом, в котором лежала курица. И только теперь до нее дошло до конца: все это время она воевала не с невесткой даже, а с заранее записанным голосом. Кричала, оправдывалась, грозила, жаловалась на обиду какой-то пластмассовой коробочке. А где-то по ту сторону экрана Виктория могла спокойно наблюдать за ней, слушать каждое слово и, может быть, действительно усмехаться, сидя в теплом офисе с чашкой чая.
— Надюша, ну что ты на холодное села? — встревожилась Татьяна Павловна и протянула ей руку. — Вставай давай, застудишься. Пойдем ко мне. Чаю выпьешь, согреешься, успокоишься немного.
Надежда Сергеевна не поднялась. Только медленно покачала головой.
— Не могу я сейчас чай, Татьяна Павловна, — сказала она глухо. — Мне позвонить надо.
Она достала из кармана телефон. Пальцы так дрожали, что она не сразу смогла разблокировать экран. В списке контактов имя невестки нашлось не сразу: раньше Надежда Сергеевна почти никогда не звонила Виктории напрямую, все вопросы решала через сына. Но сейчас другого выхода у нее не оставалось.
