Инга знала, что дети расстроятся, когда узнают, что дом продан, но не думала, что дочь будет в такой ярости, а сын и вовсе перестанет с ней разговаривать.
– И куда нам детей на лето отправлять? – кричала Вика, и в трубке что-то дребезжало от её крика. – Ты же знаешь, что садики закрываются, а меня сейчас никто не отпустит в отпуск, у нас переаттестация на носу! У Володи вообще засада – Лида беременная, не сегодня завтра рожать будет, лежит пластом, и куда Ванечку девать? Ты об этом подумала? Или тебе теперь только твой этот интересен?
– У Лиды есть мама, – осторожно вставила Инга, чуть отодвинув телефон от уха, потому что дочь кричала так, словно случилось что-то уж совсем невообразимое.
– А у меня, получается, нет! – взвизгнула Вика, и в этом крике было столько детской, беспомощной обиды, что Инга на мгновение увидела перед собой маленькую девочку с растрёпанными косичками, у которой отняли любимую куклу. – Куда мне Милану на лето деть?
– Привози ко мне, я же не отказываюсь. Я всегда говорила: привози, когда нужно.
– К тебе? В однокомнатную квартиру с этим паралитиком? И как ты себе это представляешь – вы, он и ребёнок на тридцати квадратных метрах? Детям нужен свежий воздух, солнце, своя клубника с грядки, а ты нанялась ухаживать за чужим мужиком. Да ладно бы нанялась – он же тебе не платит! Мне соседка твоя бывшая сказала, Зинка, ты думаешь, я ничего не знаю? Не удивлюсь, если окажется, что ты ещё и денег ему даёшь!
Тут дочь попала в цель: Инга действительно давала Серёже деньги на реабилитацию. И не только из чувства вины, хотя, конечно, не без этого.
С Серёжей она познакомилась три года назад. Вдовой она тогда ходила уже лет пять, и дом – старый, крепкий ещё, но требующий мужской руки – совсем пришёл в упадок. Сарай покосился, крыльцо прогнило, а в крыше, над бывшей детской, завелась течь. Когда шёл дождь, Инга подставляла таз и слушала, как капает вода – мерно и тоскливо, будто дом плачет о хозяине. Дети обещали помочь: сын говорил, что приедет на майские и залатает крышу, дочь предлагала перевести деньги на рабочего, но дальше разговоров дело не шло, рассасывалось в будничной суете. И тогда Инга сама нашла рабочего и сама оплатила.
Серёжа жил в райцентре, но на заказы выезжал во все деревни – мужик был рукастый и непьющий, что по нынешним временам редкость. Он сразу ей понравился: высокий, крепкий, с обветренным лицом, словно прорисованным резцом, и приятной улыбкой. Она даже флиртовала с ним, сама себе удивляясь: забытое женское умение вдруг проснулось, как просыпается после зимы старая яблоня, от которой уже ничего и не ждали, а она вдруг покрылась густым яблочным цветом.
Серёжа раз остался на чай, другой, третий… В тот день, июньский, душный, с тяжёлым свинцовым небом, она предлагала Серёже остаться, переждать грозу. Но дома у него был кот не накормлен – рыжий беспородный найдёныш с оторванным ухом, подобранный на трассе, – и Серёжа поехал.
Если бы она не задержала его в тот день глупыми разговорами о жимолости и смородине! Если бы уговорила остаться, прижалась бы щекой к плечу, заплакала – что угодно, лишь бы не отпускать! Но случилось, что случилось: Серёжа поехал домой, попал в грозу, не справился с управлением на мокрой дороге и врезался в столб.
Первые два года его опекала дочь, которая тоже жила в райцентре. Инга тоже помогала, вечно моталась туда-сюда – сопровождала его в поликлинику, по дому хлопатала и вообще… Не думала она, что может влюбиться в таком возрасте, но вот влюбилась. Влюбилась так, что стыдно было перед покойным мужем, чью фотографию она так и не убрала из кошелька.
– Я, может, тебя всю жизнь ждал, – говорил Серёжа. – И пусть ноги теперь не ходят – если это надо было, чтобы тебя встретить, то пусть. Я согласный.
Мотаться туда-сюда было сложно, и Серёжа давно предлагал переехать к нему. Но как переедешь – летом у Инги внуки, зимой, если дом не топить, промёрзнет насмерть, трубы полопаются, и пойдёт плесень по стенам… В общем, она пыталась как-то совмещать Серёжу и внуков, разрываясь надвое, и до поры до времени это получалось, но потом дочь Серёжи уехала с мужем в другую область, и стало совсем тяжко.
– Приезжайте ко мне на Новый год, – позвала она детей. – Надо поговорить.
Дети обещали приехать. Инга наготовила всего – студень, оливье, селёдку под шубой, напекла пирожков с капустой, тех самых, что в детстве они уплетали с таким аппетитом. Приготовилась, Серёжу одного оставила, а они не приехали. Ёлка, наряженная старыми игрушками, сиротливо мигала гирляндой в пустой комнате.
– Засада на работе, – сказала Вика усталым голосом, и Инга услышала в трубке звон бокалов и чужой смех.
– Лида к маме захотела поехать, ей там спокойнее, – оправдывался Володя, и Инга представила, как он мнётся в прихожей, теребя шарф, пока Лида стоит рядом и поджимает губы.
Инга тогда проплакала всю новогоднюю ночь – сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в тёмное окно, за которым сыпал мелкий колючий снег. Но детей простила. Материнское сердце – оно такое, любую обиду стерпит.
– Приезжайте, когда получится, – попросила она. – Надо обсудить кое-что серьёзное.
– Ой, мам, только не надо опять про завещание, – отмахнулась Вика с той особенной интонацией, какой говорят о вещах неприличных, постыдных. – Успеется ещё. Ты у нас ещё ого-го, сто лет проживёшь.
Они не приезжали и не звонили. И Инга решила, что раз советоваться ей не с кем, сделает по-своему: выставила дом на продажу, подписала бумаги и принялась готовиться к переезду. Собирала вещи спокойно, почти без сожалений. Это во всех отношениях хорошо было – новый врач, проходивший стажировку в столице, обещал Серёжу на ноги поставить, но для этого нужна была платная реабилитация. Да и сама Инга уже спину сорвала: снег чистить, дрова таскать, огород копать – всё это было непросто для женщины её лет. Так что дом продала с лёгким сердцем, даже с облегчением, только из-за детей переживала. И не зря, получается. Ох, не зря.
Вика ещё ничего, она отходчивая, этим в отца своего пошла – тот тоже покричит, покипит, как молоко на плите, а потом успокоится. Пообижалась немного, а потом позвонила и спросила:
– Так что, я привезу Милану на июнь, твой не будет против?
– Привози, конечно. Серёжа против не будет, он детей любит.
А сын встал в позу. Да не он сам, Лида, видимо, его подговорила: Володя был мальчик ведомый, Инга это всегда знала и даже радовалась, когда Лида его в руки свои взяла – с ней он и пить бросил, и работу нормальную нашёл в строительной фирме, только вот с матерью стал меньше общаться, отдалился, как лодка от берега. Но это понятно – своя семья, свои заботы, на это Инга не обижалась. А вот когда он перестал совсем общаться – ни звонка, ни весточки, ни фотографии внука на ватсап, – сердце ныло беспрестанно: обидно было, да и беспокойно, как он сам, как Ванечка, не болеет ли, всё ли у них в порядке.
Как и ожидалось, Лида легла на сохранение – на седьмом месяце, с давлением и отёками. Со слов дочери, которая теперь звонила каждый день, чтобы узнать, как там Милана, Инга знала, что сын нанял няньку – чужую женщину, пенсионерку с сомнительными рекомендациями.
– А мать Лиды что? Если я им плохая, то ей почему ребёнка не отвезут?
– Так ведь она видит плохо, катаракта у неё, операцию ждёт, – боятся, что недоглядит. Ванечка шустрый, за ним глаз да глаз нужен.
– Ну ко мне бы тогда привезли. Я бы справилась.
Дочь ничего не ответила, только вздохнула в трубку – так вздыхают, когда говорить правду не хочется, а врать не можется. А Инга спала плохо, ворочалась, сбивая простыни: чувствовала вину перед Ванечкой, что с чужим человеком приходится ему быть. И не приехать ведь, не помочь – на ней Милана и Серёжа, и разорваться нельзя.
– Зря я, наверное, дом продала, – сказала она Серёже как-то вечером, сидя на кухне их маленькой квартиры и глядя, как он ловко чистит картошку. .
– Ничего не зря. Ты для себя когда жила, скажи? Всё для детей и внуков, всю жизнь свою положила на них. Тебе отдохнуть надо, о себе подумать. Погоди, я на ноги встану – повезу тебя на море. Я тебе обещаю.
Инга не знала, смеяться ей или плакать, – и сделала и то и другое, уткнувшись лицом в его надёжное плечо.
Володя позвонил вечером – поздно, когда Милана уже спала, раскинув руки, и в квартире было тихо, только холодильник гудел да Серёжа перелистывал страницы новой книги. Голос сына дрожал, срывался, как у мальчишки, каким он был когда-то – до армии, до женитьбы, до всего.
– Мама…
– Что случилось? – Инга села на кровати, и сердце её упало куда-то в живот, забилось там, как пойманная птица.
– Ванечка… Там окно открыто было, на кухне, а нянька его отвернулась и…
Вся жизнь пронеслась у Инги перед глазами – не длинной лентой, как пишут в книжках, а одним ударом, чёрным и ослепительным. Она думала, что сознание потеряет, но услышала голос сына, далёкий, сквозь вату:
– Он в больнице, повезло, что там мужчина мимо шёл, гулял с собакой, и поймал его. Поймал, понимаешь? Сотрясение и рука сломана, левая, заживёт. Но живой.
– Живой! – ахнула Инга и зажала рот ладонью, чтобы не закричать на весь дом. – Слава богу, живой! Слава тебе, Господи…
Плакала она так, что Серёжа её еле успокоил – гладил по голове, поил тёплой водой с валерьянкой, что-то говорил тихо и неразборчиво, как ребёнку. На следующий день, бледный и решительный, он отпустил Ингу в город вместе с Миланой – сам вызвал такси и сунул ей в сумку бутерброды и яблоко. Инга по дороге столько всего передумала, столько слов приготовила – горьких и правильных, – что сыну скажет, но когда увидела его, осунувшегося, с красными глазами, все слова из головы вылетели, как воробьи с ветки.
– Мама!
Он бросился к ней и заплакал – громко, взахлёб, как плакал в детстве, когда разбил коленку. И Инга обняла его, прижала к себе, ощущая острые лопатки под больничным халатом.
– Маленький ты мой, всё будет хорошо! Слышишь? Всё будет хорошо.
Всё и правда было хорошо – медленно, трудно, но хорошо. Через две недели Ванечку выписали, и Инга забрала его с собой – худенького, с гипсовой ручкой и синяком на полщеки, но счастливого и болтливого. Серёжа сильно помогал ей с детьми, и не скажешь, что колясочник: они и гуляли, и в парк ходили кормить уток, и сказки он детям читал на ночь, на разные голоса. Милана и Ванечка обожали его, залезали на колени, теребили за усы. В августе Лида родила мальчика – настоящего богатыря, под пять кило, с кулачками, как булочки. Инга с сыном помирилась окончательно, и даже Лида пару раз ей написала – поблагодарила за деньги на приданое, которые Инга перевела больше, чем молодые могли ожидать, и фото малыша прислала, красного и сморщенного, как все новорождённые.
Через год Серёжа начал ходить – сначала с ходунками, потом с палочкой, а потом и без. А через два отвёз её на море – с Миланой и Ванечкой. И все на пляже думали, что это их дети, а не внуки – так оба они расцвели, загорелые, лёгкие, словно второе дыхание у них открылось, словно сбросили они по десятку лет и вышли на свет из долгой, затяжной зимы. Дети про дом иногда вспоминали, но скоро Серёжа дачу купил на окраине райцентра, старую, но крепкую, с яблоневым садом и верандой, и все окончательно успокоились.
