Майя думала, что отец больше никогда не женится. Все вокруг тоже так думали – эта уверенность висела в воздухе их квартиры, плотная, как запах старого паркета и папиного одеколона. Маму он любил так, что, если бы можно было отдать за неё жизнь, он бы отдал, не задумываясь, просто вынул бы из груди, как вынимают из бумажника последнюю купюру. Но этого выбора ему никто не давал.
– Девочке мать нужна, – ворчала бабушка, когда папа, едва взглянув, отбраковывал очередную девицу, присланную бабушкой в качестве потенциальной невесты. – Вот взрослеть она начнёт, как ты будешь про пестики и цветочки рассказывать?
– А ты и будешь рассказывать! – огрызался папа, и в голосе его звенела такая тоска, что Майе хотелось зажмуриться.
Но рассказал в итоге он сам. Неуклюже, краснея ушами, подсовывая Майе книжку по анатомии, которую она тут же забросила под диван. Майя привыкла к их жизни вдвоём, поэтому появление Эвелины восприняла настороженно, всем своим существом чувствуя фальшь и неуместность этой чужой женщины на их маленькой, выжженной горем территории. Ей казалось: если папа и влюбится, то непременно в кого-то похожего на маму. Возможная мачеха представлялась ей молодой, солнечной, с ямочками на щеках и смехом, похожим на мамин озорной.
Эвелина была полной противоположностью: старше папы на пять лет, прямая, как натянутая струна, с вечно поджатыми губами и взглядом, от которого хотелось спрятать дневник подальше. И что он в ней нашёл – непонятно. Майя долго всматривалась в её лицо, пытаясь разгадать этот ребус, но видела только сеточку морщин у глаз и седые нитки, поблёскивающие в тёмных волосах.
Познакомились они странно: папа чуть не сбил Эвелину на своей старой «Тойоте», она, падая, повредила ногу, и он, белый от ужаса, отвёз её в травмпункт. А потом, мучимый чувством вины, две недели возил Эвелину по всем её делам – в аптеку, в налоговую, к её скучным подругам, – потому что ходить она не могла, только морщилась и молча смотрела в окно. После продолжил возить вроде как по привычке – по дороге на работу ему было с ней по пути, они работали в одном здании и раньше даже здоровались, встречаясь в коридорах офиса, но никогда не разговаривали. «Несчастный случай» их свёл, хотя отец называл это «счастливым случаем».
Однажды вечером Эвелина просто вошла в их квартиру с небольшим чемоданом, поставила в ванной свои кремовые баночки, и воздух в доме изменился, стал гуще и тревожнее.
Майя даже попробовала бы с ней подружиться – честно, попробовала бы. Но Эвелина почему-то сразу решила, что имеет полное право командовать жизнью Майи, словно та была не живым человеком, а неразумной функцией, которую нужно настроить.
– Андрей, ты в курсе, что в десятый класс с тройками не берут? – её голос был металлическим, не принимающим возражений. – Ей надо найти репетиторов. Ты что, совсем за дочерью не следишь?
Майя терпеть не могла учёбу и всё, что с ней связано, поэтому не считала, что ей нужны репетиторы. Но отец, который раньше потакал любым её капризам, даже тем, от которых у бабушки подскакивало давление, вдруг пошёл на поводу у этой женщины с каменным сердцем и заставил Майю заниматься. Это было предательство – глухое, непонятное, от которого хотелось выть.
– Андрей, от творожных сырков и йогуртов у неё прыщи. – Эвелина бесцеремонно заглядывала в холодильник. – А от чипсов тем более. Прекрати покупать ей эту гадость, ты же не враг собственному ребёнку.
И вот уже папа, виновато пряча глаза, покупает вместо вкусных, сладких, с хрустящей шоколадной глазурью сырков – кислые зелёные яблоки. И выбрасывает в мусорку яркий пакет с чипсами, если Майя покупает их на карманные деньги.
– Надо поссорить их, – придумала лучшая подруга Майи, Ленка. Глаза у неё горели азартом заговорщицы. – Я в кино такое видела. Там героиня подстроила всё так, что соперница выглядела воровкой.
– И как мне их поссорить? Он слушает её, словно она его приворожила. Может, и правда, зелье какое?
– Ой, да ну тебя! Неужели ты в такое веришь? – фыркнула Ленка, поправляя на плече лямку рюкзака. – Просто он устал от одиночества. Знаешь, как это бывает? Тишина давит, вот он и вцепился в первую, кто заполнил собой пустоту. Надо напомнить ему о лучшей женщине в его жизни.
– О ком? – не поняла Майя. В голове у неё всё ещё крутилась мысль о привороте.
– О твоей маме, идиотка! Только она была для него настоящей.
План был гениальным в своей жестокости: Майя должна при каждом удобном случае – за ужином, перед телевизором, в машине – с ностальгической дрожью в голосе вспоминать, как было при маме. Как отец целовал маме руки, задерживаясь губами на каждой костяшке. Как скупал весь магазин парфюмерии, если мама не могла определиться, какие ей нужны духи, – и флаконы потом теснились на трюмо, а мама и без духов пахла как богиня по словам папы. Как вставал раньше, чтобы сварить ей кофе, и Майя просыпалась от этого пьянящего запаха, смешанного с маминым смехом.
– А ещё, – Ленка понизила голос до шёпота, – надо потихоньку портить мамины вещи. Ну, фотографию её надорвать в альбоме, любимое платье, то, что в горошек, в половую тряпку превратить. Но так, чтобы всё можно было списать на Эвелину. Мол, ревнует.
– С ума сошла? – Майя отшатнулась, и в груди у неё всё похолодело от священного ужаса. – Это же мамины вещи!
– Ну, извини, – жёстко отрезала Ленка. – Или так, или никак. Хочешь вернуть отца – придётся пожертвовать малым. Мёртвым уже всё равно, а живым надо как-то жить.
Майе пришлось пойти на это. Каждое надорванное фото, каждая царапина на маминой шкатулке отдавались болью в сердце, но цель оправдывала средства. Удивительно, но сработало почти сразу: она нащупала слабое место Эвелины. Та всякий раз морщилась, как от зубной боли, и в её глазах появлялось что-то затравленное, когда в разговоре всплывала мама. А когда отец узнал, что Эвелина «случайно» выбросила осколки маминой любимой чашки – той самой, с синим цветочком, из которой пила чай только мама, – он рассердился так, что вены вздулись на лбу. Они поругались впервые – громко, с криками за закрытой дверью кухни. Майя стояла в коридоре и, затаив дыхание, слушала, как рушится чужой мир.
– Действуй в том же духе! – подбодрила Ленка, с аппетитом откусывая яблоко. – В конце концов он её выгонит. Вот увидишь, она сама чемоданы собирать начнёт.
– Хотелось бы поскорее, – вздохнула Майя, разглядывая потолок. – Завтра я иду к новому репетитору по физике. Как будто мне мало репетитора по математике и по химии! Эта Эвелина скоро меня до инфаркта доведёт своей заботой.
Репетитор по физике оказался совсем другим, не таким, как две предыдущие «училки». Во-первых, он был мужчиной, а во-вторых, очень молодым – первокурсником, который подрабатывал, натаскивая школьников. Математичка и химичка были обычными тётками с уставшими лицами, которые брали учеников, чтобы иметь прибавку к зарплате на прокорм своим же детям. А Егор работал за идею. В прямом смысле – брал копейки и сиял так, будто открыл истину.
– Я хочу, чтобы все поняли, какая прекрасная наука физика! – говорил он с горящими глазами, и в этих глазах можно было утонуть – они были серые, с золотистыми крапинками, как звёздная пыль.
Конечно же Майя влюбилась: сразу же и, как ей тогда казалось, на всю оставшуюся жизнь. Это было похоже на удар молнии – резко, больно и оставило внутри звенящую пустоту, которую мог заполнить только он.
– Он смотрит на меня как на ребёнка, – жаловалась она Ленке, лёжа на кровати и подбрасывая в воздух мармеладных мишек, чтобы потом поймать их на лету.
– Ты и есть школьница, – резонно замечала Ленка.
– Но мне уже шестнадцать!
– А ему девятнадцать. Целая пропасть.
– И что? Мама тоже была младше папы на три года. И ничего, поженились же.
Ленка могла решить любую проблему, поэтому тут же нашлась:
– Косметика и юбки. Короче юбка – длиннее ноги. И краситься ярче, чтобы он заметил, что ты не просто школьница в дурацкой форме, а молодая и привлекательная девушка. Взрослая.
Майя решила, что это то, что нужно, и к следующему занятию подготовилась, как следует. Правда, не решая задачки, а нанося яркий макияж.
– Ты чего так вырядилась? – с раздражением спросила Эвелина, окинув её ледяным взглядом, когда Майя выплыла на кухню в боевом раскрасе и мини-юбке. – Приличные девушки так не ходят. Это вульгарно, Майя.
– А я неприличная! – взвилась Майя, чувствуя, как от этого тона внутри закипает знакомая ненависть. – Отстань уже от меня! Хотела, чтобы я ходила к репетиторам – вот, хожу. И чипсы не ем, можешь проверить мусорку. Что тебе ещё от меня нужно? Может, мне вообще не дышать?
– Я всё расскажу отцу! – в голосе Эвелины послышалась угроза.
– Ну и говори! Стукачка! – выкрикнула Майя и хлопнула дверью так, что в прихожей что-то упало.
Отец вечером отругал Майю – долго, устало, с каким-то отчаянием. А Егор, казалось, даже не заметил нового образа Майи – ни стрелок на глазах, ни блеска на губах. Зато главный хулиган класса, Вовка Смирнов, долго и одобрительно свистел ей вслед, когда встретил во дворе. Свист резанул по ушам, но сердце отчего-то ёкнуло.
– Надо написать ему письмо, – решила Ленка, когда они сидели на скамейке в парке. – От руки, на бумаге. Как Татьяна к Онегину.
– Фу, это же старомодно! Сейчас так никто не делает. Позор какой-то.
– Ну и что? – Ленка была непробиваема. – Должно подействовать, сама говорила, что он романтик! Ему физика подавай, космос там, звёзды. А тут – бумажное письмо. Это круче любой эсэмэски.
И они составили ему письмо. Майя полночи выводила буквы на самом красивом листке, который нашла в папином столе, переписывала по три раза, если строчка ползла вниз. С замиранием сердца она подсунула послание Егору в тетрадь перед тем, как уйти с очередного занятия. Потом два дня вздрагивала от каждого уведомления в телефоне. Хватала трубку, чувствуя, как потеют ладони. Но каждый раз это была Ленка, спрашивающая «Ну что?», или кто-то писал в общий чат класса очередную глупость. А Егор молчал. Майя думала, что он не ответит вообще, но через день, когда она уже почти перестала ждать, пришло короткое, как выстрел, сообщение: «Извини, но ты слишком маленькая для таких признаний. Не дури».
Майя представила, что после этого ей придётся снова идти к нему на занятие, садиться за стол, видеть его руки и слушать про законы Ньютона. И ей стало так невыносимо плохо, что она заболела по-настоящему: внутри что-то сгорело, началась лихорадка, температура поднялась до тридцати восьми и пяти. Она лежала под одеялом, чувствуя, как дрожит тело, и не могла думать ни о чём, кроме собственного позора.
– Что с тобой, простыла? – испугался папа, прикладывая к её лбу свою большую прохладную ладонь.
– Наверное, – прошелестела Майя, не узнавая собственный голос.
Но она не простыла. Она не знала, что ей теперь делать, и думала о самом страшном, потому что хуже всего на свете сейчас было снова посмотреть в глаза Егору и увидеть там жалость. На прикроватном столике, среди кружки с недопитым чаем и скомканных салфеток, лежал блистер парацетамола. Майя смотрела на белые таблетки, и в голове пульсировала простая, как уравнение, мысль: если одна понижает температуру, то горсть понизит её настолько, что вообще не надо будет ни о чём думать.
То, что таблеток стало меньше – заметила Эвелина. Она вдруг закричала так страшно, таким нечеловеческим, срывающимся голосом, что отец влетел в комнату, опрокинув стул. Вызвали скорую. Майе промывали желудок, было ужасно стыдно, больно и холодно от резиновых трубок. Потом она лежала в кровати, уставшая, потная, опустошённая, и горько, навзрыд, беззвучно плакала, размазывая слёзы по щекам.
– Майя, что случилось? – отец сидел рядом, бледный, с трясущимися губами. – Если это из-за Эвелины, то я…
– Да при чём тут твоя Эвелина! – крикнула Майя, и этот крик вырвался из самой глубины её существа. – При чём тут она?
А потом она всё ему рассказала – про письмо, про Егора, про то, что жизнь кончена.
Отец посадил её к себе на колени, как маленькую, хотя Майя была уже почти с него ростом, и гладил по спине, укачивая, как в детстве.
– Ничего не поделать, девочка моя, – шептал он в её макушку. – Если ты ему не нравишься – значит, уже всё. Сердцу не прикажешь. Ничего, встретишь другого мальчика, умного и хорошего.
– А я не хочу другого! – плакала Майя, заливая слезами его рубашку. – Я его люблю! Ты не понимаешь!
Утром, когда папа ушёл на работу, оставив на столе записку «Я люблю тебя, зайка», в комнату бочком, словно извиняясь за само своё существование, вошла Эвелина. Села на краешек кровати, сложив руки на коленях, как примерная ученица, и сказала негромко:
– Не слушай ты отца. Мужчины в этих делах ничего не понимают. Если хочешь обратить на себя его внимание, действовать нужно хитрее.
– А как? – настороженно спросила Майя, глядя на неё воспалёнными глазами.
– У тебя есть какой-нибудь знакомый, который может сделать вид, будто обижает тебя? – голос Эвелины был спокойным и деловым. – Ну, типа, дразнит, заламывает руки, таскает за волосы. Что-то такое, чтобы выглядело угрожающе.
Майя совсем растерялась. Что за странный рецепт?
– А это зачем?
– Ты знаешь, во сколько Егор с пар возвращается? Придёшь к его дому пораньше, а твой знакомый пусть делает вид, будто нападает. Егор тебя защитит. А лучше всего – если ты скажешь, что руку больно, пусть он тебя в травмпункт отвезёт. Рыцарь в сияющих доспехах. Только имя нападающего не говори, чтобы их потом по инстанциям не затаскали, нам проблемы не нужны. У меня есть знакомая в травмпункте, может даже гипс наложить, для убедительности. Мужчины, Майя, любят спасать. А когда они спасают, им кажется, что они уже влюблены.
Глаза у Майи расширились. Она вдруг увидела всю эту картину целиком, как недостающий кусочек пазла встал на своё место. Дрожащим голосом она спросила:
– А твоя нога… Тогда, когда папа тебя сбил…
Эвелина улыбнулась. И на этот раз улыбка у неё была совсем другая – не сухая и поджатая, а озорная, открытая, с искорками, совсем как у мамы на старых фотографиях.
– А что моя нога? С моей ногой всё в порядке. Абсолютно.
Помочь Майя попросила Вовку Смирнова. Он согласился, но за пять тысяч – прищурился, сплюнул сквозь зубы и кивнул. Майя копила на новый телефон, но ради такого решила, что покупку можно отложить. Любовь требовала жертв – куда более серьёзных, чем просто деньги.
Всё получилось именно так, как предсказывала Эвелина. Егор вышел из-за угла, увидел, как Вовка грубо хватает Майю за плечи, и бросился в бой – накостылял Смирнову от души, даже не разбираясь. Потом, встревоженный, отвёз Майю в травмпункт, где, как по волшебству, знакомая Эвелины наложила на совершенно здоровую руку тугую повязку и многозначительно подмигнула Майе. Егор проводил её до самой двери, а потом ещё долго стоял внизу, задрав голову и спрашивая в сообщениях, как она. Писал ей перед сном «Спокойной ночи, береги руку».
– Он предложил показать мне приёмы самообороны, когда я «поправлюсь»! – захлёбываясь от восторга, рассказывала Майя Ленке. – И сказал, что покажет мне фильм, где главный герой один справляется с кучей бандитов. Фильм, представляешь! Свидание как будто!
Фильм, правда, оказался ужасно скучным – сплошные драки, взрывы и минимум слов. Майя зевала, прикрывая рот ладошкой, и клевала носом. Да и сам Егор вдруг оказался каким-то пресным. Говорил только о физике и своём расписании, а целоваться не пытался вовсе. Его звёздная пыль в глазах на поверку оказалась самой обычной.
А вот Вовка Смирнов, с его вечно сбитыми костяшками и наглой ухмылкой, оказался очень находчивым. Он подкараулил её во дворе, сунув руки в карманы джинсов.
– Не нужны мне твои деньги, – сказал он, и голос его прозвучал глухо и серьёзно. – Я из-за тебя вон как пострадал – смотри, какой у меня фингал! На пол-лица. Теперь ты мне должна.
– Что должна? – возмутилась Майя. – Больше денег у меня нет! Я всё до копейки отдала.
– Да я же сказал – не нужны мне твои деньги!
– А что нужно?
Он помолчал, глядя куда-то в сторону качелей, а потом выдохнул:
– Поцелуй.
– Что??? – Майя поперхнулась воздухом.
– Поцелуй. Говорят, что, если самая красивая девушка в мире поцелует синяк, он тут же перестанет болеть. Проверенное средство.
– Врёшь ты всё! – прошептала Майя, чувствуя, как горят щёки.
– Давай проверим? Научный эксперимент.
– Я не самая красивая…
– Самая… Ты просто в зеркало давно не смотрелась.
Он смотрел на Майю так, что у неё внутри всё замерло, а потом понеслось куда-то вниз, как с крутой горки. Сердце забилось часто-часто. Она, зажмурившись, чмокнула его прямо в багрово-синий фингал на скуле. От него пахло мятной жвачкой и ветром.
– Ну что, полегчало? – спросила она шёпотом.
– Да. Но, знаешь, для закрепления эффекта надо бы повторить. Я думаю, курс лечения ещё не закончен.
Он стоял так близко, что Майя могла рассмотреть его карие с зелёными искрами глаза. В них плясали чёртики. Он смотрел на Майю так, что становилось трудно дышать, будто воздух вдруг стал густым и сладким. И пока она судорожно думала, что ответить, он наклонился и сам её поцеловал – уверенно, нежно и совсем не так, как она себе представляла. А потом, как ни в чём не бывало, сказал:
– Погнали на скейтах кататься?
– Я не умею, – выдохнула Майя, всё ещё не в силах открыть глаза.
– Так я научу.
– У меня рука болит, – слабо запротестовала она, вспомнив о повязке.
Вовка хмыкнул:
– Да кому ты врёшь! Я же видел, как ты этой «больной» рукой телефон держала. Всё в порядке с твоей рукой.
Майя засмеялась – впервые за долгое время легко и звонко. Солнце заливало двор, и мир вдруг показался объёмным, цветным и живым.
– Погнали… – сказала она и сама удивилась, как просто это вышло.
А вечером, вернувшись домой, она тихо постучала в дверь комнаты Эвелины и попросила найти ей нового репетитора по физике. А ещё сказала – впервые глядя ей прямо в глаза, в которых больше не было льда:
– Знаешь, я вовсе не против, что ты теперь – часть нашей с папой семьи. Только ты это… Больше никаких гипсов, ладно?
