С мужем уже давно всё как-то испортилось. Почему – сложно сказать. Было такое ощущение, что он не слышит её.
– Вечно ты всем недовольна, – огрызался он. – Попробовала бы работать столько, сколько я работаю!
Юля не работала уже семь лет – как ушла в декрет с первым ребёнком, так и не выходила больше. Вообще-то, Слава сам на этом настаивал – говорил, что пусть лучше она домом занимается. А теперь, когда она просила деньги на писательские курсы, говорил, что это блажь. И из-за гимнастики дочери сердился.
– Что за костюмы такие за пять тысяч? Ради одного вечера? Может, ты сама ей купальник стразами украсишь?
Объяснить ему, что костюмы должны быть одинаковые у всего коллектива, было просто невозможно. И вот после одного такого спора Юля сказала:
– Ладно. Тогда я выйду на работу.
Она думала, что Слава будет отговаривать её, он всегда повторял, что детям нужна мама дома, но он на удивление согласился.
Работу Юля нашла быстро – уже на третьем собеседовании ей предложили место секретарши. Она и до декрета работала помощником руководителя, так что опыт у неё был.
– У меня дети маленькие, – честно предупредила она. – На больничный придётся ходить, сидеть с ними некому.
Начальник улыбнулся.
– Ну, у нас есть кого посадить на замену, так что ничего страшного. Дети – это дело такое, вечно болеют, правда? Ну, ничего, скоро подрастут. И проще станет.
– У вас тоже есть дети? – спросила Юля.
– Двое. Но, к сожалению, живут в другой стране. Бывшая жена уехала туда по работе.
Уже потом, когда Юля вышла на работу, узнала от местных сплетниц, что бывшая жена начальника – популярный блогер и сбежала с каким-то красавцем в Таиланд. Юля даже поискала её в социальных сетях и сразу нашла: бывшая жена начальника была красоткой, и подписчиков у неё было море. Отчего-то стало его жалко: неверное, грустно вот так потерять такую жену и детей заодно, судя по рассказам, ничего плохого он не делал, работал только много, пока жена с детьми по курортам разъезжала.
Работа оказалась лекарством, которого Юля не ждала. Не то чтобы её ценили – пока она просто разбирала завалы в документах и пыталась запомнить, кого как зовут, – но сам воздух офиса действовал на неё как кислородная маска. Тихий гул принтера, приглушённый голос Дмитрия Сергеевича из кабинета, запах кофе из кофемашины – всё это складывалось в мелодию, которую она когда-то знала наизусть, но успела забыть.
Дома мелодии не было. Был гул стиральной машины, были крики детей, был звук открывающегося пива – щелчок, шипение, глухой удар банки о столешницу. Слава возвращался в девять, ужинал молча, уткнувшись в телефон, и уходил спать. Юля перестала просить его о чём-то. Не потому, что гордая, а потому что перестала верить, что её он её услышит.
Однажды вечером она задержалась на работе – согласовывали срочную заявку, поэтому попросила Славу забрать детей из садика. Он поворчал, но согласился.
– Извините, что приходится вас задерживать, – сказал Дмитрий Сергеевич. – Но без вас я один не справлюсь.
Он подошёл к её столу, склонился над монитором, и она почувствовала запах его одеколона – терпкий, древесный и словно бы немного шоколадный. Дмитрий Сергеевич объяснял ей что-то про таблицу, а она смотрела на его руки – крупные, с аккуратными ногтями.
– Вот здесь, Юлия, – сказал он, – здесь формула не бьётся, понимаете?
Она не понимала. Отчего-то все мысли куда-то делись из её головы.
Дома Слава даже не спросил, почему она задержалась. Он сидел перед телевизором, на коленях спала младшая, старшая в своей комнате что-то смотрела в планшете. На плите – пустая кастрюля из-под пельменей.
Юля уложила детей спать и сама легла, слушая, как за стеной, в гостиной, бубнит телевизор. Когда-то она плакала от этой глухой, бетонной стены между ними. Теперь не плакала. Просто лежала и думала: чем же таким пахнет одеколон Дмитрия Сергеевича? Что-то горькое и тёплое одновременно. Похоже на шоколад, но это не шоколад.
Утром она надела новую блузку, накрасила губы помадой, которую не доставала со свадьбы подруги, и посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина. Красивая.
– Отлично выглядите, Юлия, – сказал Дмитрий Сергеевич, когда она зашла в кабинет с утренним кофе.
Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем положено, и добавил:
– У вас отличный вкус!
Она почувствовала, как краска приливает к щекам, и глупо улыбнулась.
Они стали говорить. Сначала – по делу, потом – чуть дольше задерживаясь в дверях. Он рассказывал про сына, который звонил по выходным и спрашивал, когда папа приедет. Она – про дочь, которая мечтает стать гимнасткой. Оказалось, он когда-то сам занимался спортивной гимнастикой и знает, какой это адский труд – растяжка, тренировки и прочее.
Юля стала замечать его привычки: как он трёт переносицу, когда устаёт, как поправляет запонки, прежде чем выйти на совещание, как смотрит в окно, когда говорит по телефону. Она носила ему чай – чёрный, без сахара, три капли лимона – и он каждый раз благодарил её так, будто этот чай был чем-то важным.
Дома тем временем всё истончалось. Слава заметил, что ужин стал проще – курица с гречкой, а не те сложные блюда, что она выискивала раньше в кулинарных блогах. Заметил, что она не спрашивает больше, как у него дела. Заметил, что она похудела и как-то выпрямилась.
– Ты какая-то чужая стала, – сказал он однажды. Голос у него был растерянный, почти детский.
Юля замерла.
– Я просто устала, – ответила она.
И это была правда. Но только не вся. Она не сказала, что устала не от работы, а от того, что её не слышат. Не сказала, что в офисе, за стенами которого гудит кондиционер и пахнет шоколадным парфюмом, есть человек, который смотрит на неё так, будто она имеет значение. Не сказала, что каждый вечер, засыпая, она прокручивает в голове их разговоры, его случайные прикосновения – вот он передал ей папку и чуть коснулся пальцев, вот придержал дверь и легко дотронулся до спины. Она коллекционировала эти моменты, как дурочка, и перебирала их перед сном, как чётки.
Однажды в пятницу Дмитрий Сергеевич задержался допоздна. Юля тоже осталась – под предлогом отчёта, так как дети были у свекрови, она сама вызвалась их забрать на выходные. В офисе было пусто, гулко, за окнами лил дождь. Он вышел из кабинета, увидел её и удивился:
– Вы ещё здесь? Юля, идите домой, поздно уже.
– Я закончу и пойду.
– Завтра закончите. Идёмте, дети вас, наверное, уже заждались.
– Они у бабушки сегодня.
– Ах вон оно что… Тогда, может, кофе? Тут за углом кофейня, которая работает круглосуточно. Если вы, конечно, не торопитесь.
Юля посмотрела на телефон. Сообщение от Славы: «Молоко кончилось, купи по дороге». Она убрала телефон в сумку.
– Не тороплюсь.
Они сидели в кофейне, дождь барабанил по стеклу, и он рассказывал, как боится, что сыновья забудут русский. Что иногда по вечерам подолгу смотрит их фотографии и грустит, потому что на его звонки они не отвечают, вечно чем-то заняты. Юля слушала и чувствовала, как трескается что-то внутри – то ли жалость, то ли нежность, то ли что-то большее, чему она не смела дать имя.
Домой она вернулась в одиннадцать. Слава спал перед телевизором. На столе стояла пустая банка из-под пива и открытая пачка чипсов. Юля прошла в ванную, закрыла дверь, включила воду и впервые за долгое время заплакала.
***
О командировке Дмитрий Сергеевич сказал буднично, даже не поднимая глаз от документов.
– Юля, нам нужно будет съездить в К. Там новый филиал открывается, мне надо присутствовать. Без вас я не справлюсь. Сможете поехать? Дня на четыре, не больше.
Юля стояла с ежедневником в руках, в висках стучало. Четыре дня. В другом городе. Вдвоём.
– Хорошо, – сказала она чужим голосом. – Когда выезжать?
– В понедельник утром. Закажите билеты и гостиницу, я скинул все данные на почту. Два номера, конечно.
Последнюю фразу он добавил слишком быстро. И покраснел – чуть-чуть, но Юля заметила. Потому что замечала теперь всё.
Они оба понимали, что значит эта поездка. Понимали и молчали. Потому что назвать вещи своими именами – значит взять на себя ответственность. А ответственность пока удобно лежала в папке с надписью «Командировка», притворяясь обычной рабочей рутиной. Два номера, ну, конечно. Как будто это что-то меняло.
Дома Юля сказала Славе за ужином.
– Мне нужно в командировку. С понедельника на четыре дня. В К.
Слава поднял глаза от тарелки. Впервые за долгое время посмотрел прямо на неё.
– Командировку? – переспросил он. – Ты ж секретарша. Какие у секретарш командировки?
– Открытие филиала. Я нужна начальнику.
Слава хмыкнул. Помолчал. Отодвинул тарелку.
– А дети? Мне вообще-то на работу.
– Я знаю. Но это всего четыре дня. Ты можешь отпроситься пораньше, или твоя мама…
– Моя мама не обязана с ними сидеть, – отрезал он, но тут же передумал. – Ладно, четыре дня как-нибудь переживём.
Он не спросил, с кем она едет. Не спросил, где они остановятся. Не спросил, почему именно она, а не кто-то ещё. Ему было всё равно. Юля смотрела, как он убирает тарелку в раковину, как привычным жестом открывает холодильник за пивом, и чувствовала, как внутри что-то окончательно отрывается. Как лист от ветки.
В субботу она собирала чемодан. Достала то самое бельё, купленное сто лет назад и ни разу не надетое, – чёрное, кружевное, не очень удобное, но красивое. Положила платье, туфли на каблуке. Духи, пахнущие жасмином. Она собиралась не в командировку. Она собиралась в другую жизнь.
А утром в воскресенье младшая проснулась с заложенным носом. Чихнула пару раз. Юля измерила температуру – тридцать шесть и семь. Обычный насморк, ничего страшного.
И тут на Юлю накатило.
Она стояла в ванной, держала в руках градусник и смотрела на своё отражение. На женщину, которая собиралась в К., чтобы переспать с начальником. На жену, которая врала мужу. На мать, которая оставляла детей на четыре дня. И вдруг вся эта конструкция – командировка, два номера, чёрное бельё, шоколадный запах – показалась ей карточным домиком, который рухнет от любого неверного движения.
Страх пришёл не из головы. Он поднялся откуда-то из живота – липкий, тошнотворный, животный. Она представила, как они сидят в самолёте, как их плечи соприкасаются, как он открывает ей дверь в гостиничный номер – и у неё перехватило дыхание не от предвкушения, а от ужаса. Она не была к этому готова. Не сейчас. Может быть, никогда.
Она достала телефон. Написала: «Дмитрий Сергеевич, простите, я не могу ехать. У дочки температура, подозрение на грипп, я нужна дома».
Ответ пришёл через минуту: «Очень жаль. Поправляйтесь. Я всё понимаю. Детям нужна мама».
И вот это «я всё понимаю» – спокойное, достойное, без единого упрёка – добило её окончательно. Он понимал. Он всегда понимал. Потому что был в сто раз лучше всех мужчин, которых она знала, и именно поэтому она сейчас сидит в ванной, сжимает телефон и ревёт, как девчонка.
Она плакала долго. Потом умылась холодной водой и вышла. Слава с детьми завтракали на кухне. Старшая весело болтала, младшая капризничала над тарелкой, муж что-то читал в телефоне. Никто не заметил её заплаканных глаз.
В понедельник она не пошла на работу – оформила больничный, педиатр даже спрашивать не стала, когда Юля ей позвонила, привыкла уже. Сидела дома, варила суп, гладила бельё. И каждую свободную минуту открывала ноутбук и заходила на сайты с вакансиями.
«Требуется секретарь. Опыт работы от трёх лет. Заработная плата – по результатам собеседования».
«Помощник руководителя. Полная занятость. Стрессоустойчивость, знание делопроизводства».
«Офис-менеджер в дружный коллектив».
Она листала объявления и не видела их. Перед глазами стоял его кабинет, его руки, его голос. Она хотела написать ему: «Я больше не выйду. Простите. Я трусиха. Я не смогла». Но не написала. Просто обновила страницу с вакансиями.
Младшая подошла, забралась на колени, прижалась горячим лбом к плечу. Насморк почти прошёл.
– Мама, ты чего плачешь?
– Я не плачу, – соврала Юля. – Это просто экран яркий.
Девочка вздохнула, обняла её крепче и сказала:
– Не плачь, мам. Всё будет хорошо.
Юля уткнулась носом в детскую макушку, пахнущую шампунем, и закрыла ноутбук. Завтра она позвонит в отдел кадров и напишет заявление. А пока – ещё один день. Ещё одна ночь. Ещё один вечер, когда она наберёт в поисковой строке его имя и будет смотреть на фотографию в профиле, не решаясь нажать «отправить сообщение».
Чёрное бельё осталось лежать в чемодане. Она так и не разобрала его. Просто задвинула чемодан подальше в шкаф – до лучших времён, которые, как ей теперь казалось, не наступят никогда.
