Глебу было девять лет, когда в их доме поселились эти двое.
Он ждал сестру. Мама говорила об этом давно, ещё зимой: у него будет сестричка, маленькая, светловолосая, они будут вместе играть, и Глеб будет её защищать. Глеб представлял себе кого-то вроде Маши из параллельного класса – симпатичная, с бантами, смеётся, когда он показывает фокусы с картами. Он даже приготовил для неё подарок – коробку с фломастерами и раскраской, которые купил на скопленные с обедов деньги.
Но вместо сестры привезли двоих. Брата и сестру. Диму и Ксюшу.
Диме было семь. Он был мелкий, с оттопыренными ушами и вечно бегающими глазами. Ксюше – пять. Она почти не говорила, только раскачивалась на стуле и пела под нос одну и ту же ноту – тонкую, зудящую, как комар над ухом.
Мама сияла. Папа молчал, как всегда, но Глеб видел, что он тоже доволен: у папы было такое лицо, когда он заканчивал собирать шкаф и отходил посмотреть, ровно ли получилось.
– Вот наша семья, – сказала мама. – Теперь нас пятеро.
Глеб стоял в стороне и думал: какая же это семья? Семья – это когда мама, папа и он. Ну, ещё бабушка и кот Барсик. А эти двое – они чужие. От них пахнет чем-то кислым, как от школьной столовой. И глаза у них странные – какие-то оценивающие, как будто они всё время что-то высматривают.
Первые дни Глеб ещё пытался подружиться. Он показал Диме свои машинки – целую коллекцию, от гоночных до грузовых, с открывающимися дверцами. Дима посмотрел, взял одну, повертел и сунул в карман.
– Эй, – сказал Глеб. – Это моё.
– Теперь моё, – сказал Дима. – Ты мне подарил.
– Я не дарил. Я показал.
– Показал – значит, подарил. У нас так было.
Глеб не знал, что на это ответить. Он пошёл к маме и пожаловался. Мама вздохнула, погладила его по голове и сказала:
– Глебушка, он не понимает. Он в детском доме жил, у него никогда не было своих вещей. Потерпи немного, он привыкнет.
Глеб терпел. Он вообще был терпеливый мальчик – так говорила учительница в школе. Но на следующий день Дима забрал ещё две машинки. А когда Глеб попытался отнять их обратно, Дима толкнул его – сильно, так что Глеб упал и ударился затылком о ножку стула.
Мама прибежала на крик. Глеб сидел на полу, держась за голову, из глаз текли слёзы. Дима стоял рядом и смотрел – без страха, без раскаяния, даже без интереса.
– Это он сам, – сказал Дима. – Сам упал.
– Он меня толкнул! – закричал Глеб. – Мам, он врёт!
Мама посмотрела на Диму, потом на Глеба. И сказала:
– Вы оба виноваты. Миритесь.
– Я не хочу мириться! – Глеб вскочил. – Он врун и вор! Зачем ты их привезла?
Он сел на кровать и заплакал. Глеб не понимал, почему всё так. Почему эти двое теперь живут у них, едят за их столом, спят в его бывшей игровой, которую мама переоборудовала в детскую, хватают его вещи, врут и не получают за это ничего.
Через неделю он начал вести дневник. Это была идея бабушки, когда она позвонила из Саратова, и Глеб пожаловался ей на жизнь. Бабушка была старая и странная, но иногда говорила дельные вещи.
– Ты записывай, – сказала она. – Легче станет. Заведи тетрадку и записывай всё, что с ними происходит. Как учёный. Представь, что ты изучаешь новый вид.
Глеб так и сделал. Тетрадку он взял в клеточку, сорок восемь листов, на обложке написал печатными буквами: «НАБЛЮДЕНИЯ». И стал записывать.
День 5. Дима стащил у меня три машинки. Я сказал маме. Мама сказала: «Он просто не умеет играть». А, по-моему, он умеет. Только играет он не в машинки, а в бандитов. У него это хорошо получается.
День 7. Ксюша разрисовала обои в коридоре. Не фломастерами. Коричневым. Я не буду писать, чем именно, это слишком мерзко. Мама плакала. Папа сказал: «Я переклею». Папа всегда так говорит, когда что-то ломается.
День 20. Я заметил, что они не умеют есть. Серьёзно. Дима хватает еду руками, как будто боится, что отнимут. Ксюша сначала нюхает, потом лижет, потом кладёт в рот и долго жуёт с открытым ртом. Мама делает им замечания, но они всё равно едят как дикие. Я думаю: может, они и есть дикие? Может, их в лесу нашли, а не в детском доме?
День 36. Сегодня я попробовал с ними поиграть. Ну, как поиграть… я сел в угол и стал наблюдать. Ксюша раскачивается на стуле и поёт. Дима ходит по комнате и всё трогает – книги, вазу, пульт от телевизора. Берёт в руки, смотрит и кладёт на место. Иногда не кладёт, а прячет в карман. Мама говорит, это называется «проверка границ». Я думаю, это называется «воровство», просто взрослые придумали вежливое слово.
День 43. Я спросил у мамы, почему она их взяла. Она сказала: «Потому что у меня много любви, и я хотела ею поделиться». Я не понял. Если у неё много любви, почему она не делится ею со мной? Раньше мы с ней гуляли по вечерам. Теперь она моет Ксюшу. Раньше она читала мне на ночь. Теперь она делает с Димой уроки. Раньше она говорила: «Ты мой самый любимый». Теперь она так не говорит. Наверное, любовь – это как пирог. Если разрезать на пятерых, мне достанется меньше. Мне достаётся совсем мало.
Однажды Глеб заметил то, что по-настоящему его напугало. Он зашёл в детскую и услышал, как Дима приговаривает, делая вид, что отпиливает пластиковым ножом голову кукле:
– Был Глебушка и нет Глебушки больше.
Ксюша, которая сидела рядом, подняла глаза и увидела его. Улыбнулась. Улыбка была жуткая – не детская, не весёлая, а какая-то знающая, как будто она понимала что-то, чего Глеб не понимал.
Глеб захлопнул дверь и убежал.
Вечером он попытался рассказать маме. Но мама была уставшая, раздражённая, она только что опять стирала Ксюшины вещи и не хотела ничего слушать.
– Глеб, не сочиняй, – сказала она. – У меня нет сил на твои фантазии.
Глеб замолчал. Он пошёл в свою комнату и записал в дневнике:
День 54. Они не люди. Они притворяются людьми, но у них не получается. Они делают всё неправильно. Едят неправильно, говорят неправильно, играют неправильно. Мне кажется, они из другого мира. Из такого, где нет правил. И они хотят, чтобы у нас тоже не было правил. А мама не видит. Она думает, что может их исправить. Но их нельзя исправить. Они уже сломаны.
День 67. Я перестал выходить из комнаты. Там, за дверью, – их территория. Они захватили кухню, гостиную, коридор. Мама с ними воюет, но проигрывает. Папа делает вид, что ничего не происходит. Бабушка по телефону говорит: «Я же предупреждала». А я сижу в комнате и жду. Не знаю, чего. Может, когда всё станет как раньше. Но, наверное, уже не станет.
Мама сломалась в субботу. Это было в конце ноября. Глеб запомнил дату, потому что в тот день должен был пойти с папой на каток, но не пошёл – папа сказал, что у мамы «плохой день» и надо побыть дома.
Он сидел в своей комнате, когда услышал крик. Мама кричала. Она кричала на Диму – громко, страшно, с такими словами, которые Глеб от неё никогда не слышал. Потом что-то упало. Потом хлопнула дверь.
Глеб выглянул в коридор. Дима сидел на полу и держался за щёку. Мама стояла над ним – красная, растрёпанная, чужая.
– Ты меня до ручки довёл! – кричала она. – Я вас взяла, чтобы любить, а вы меня в чудовище превратили! Ты понимаешь это?! Ты понимаешь?!
Дима молчал. Он сидел на полу и смотрел в стену – не плакал, не оправдывался, просто смотрел, как смотрит собака, которую побили и которая не понимает, за что.
Глеб закрыл дверь. Сердце колотилось. Он сел на кровать и записал в дневнике:
День 71. Мама ударила Диму. Моя мама. Которая никогда никого не била. Которая говорила, что бить детей нельзя. Она его ударила. Я не знаю, что он сделал – может, что-то очень плохое. Но мама его ударила. И теперь я думаю: может, они не пришельцы. Может, это мы превращаемся в них.
После того случая в доме стало тихо. Не мирно, а именно тихо – как перед грозой. Мама перестала кричать, но и улыбаться перестала тоже. Папа уходил в гараж и сидел там часами. Дима и Ксюша притихли, как мыши, – они тоже чувствовали, что что-то изменилось.
Глеб ждал. Он не знал, чего именно, но чувствовал: так не может продолжаться долго. Что-то должно случиться.
И случилось. В начале декабря, вечером, мама и папа закрылись на кухне и говорили – долго, тихо, иногда на повышенных тонах. Глеб стоял за дверью и слушал. Он разобрал не всё, но главное услышал.
– Я не могу больше, – говорила мама. – Я думала, что справлюсь. Я была уверена. А теперь я смотрю на них и чувствую только усталость. И злость. И… отвращение. Олег, я чувствую к ним отвращение. Какая я после этого мать?
– Ты устала, – говорил папа. – Это пройдёт.
– Не пройдёт. Я их не люблю. И никогда не полюблю. А если не люблю – зачем они здесь? Чтобы я их мучила? Чтобы они мучили нас? Чтобы Глеб насмотрелся на всё это и вырос невротиком?
– А если мы их вернём, он насмотрится на другое. На то, что родители сдаются.
– Лучше пусть видит, что родители умеют признавать ошибки, чем что они превращаются в монстров.
Они спорили ещё час. Глеб ушёл в свою комнату, сел на кровать и стал ждать. Когда дверь кухни открылась, он вышел.
– Мы решили, – сказала мама. Голос у неё был чужой, деревянный. – Дима и Ксюша вернутся в детский дом.
Глеб молчал. Он должен был почувствовать облегчение – ведь он сам этого хотел, сам мечтал, чтобы их убрали, чтобы всё стало как раньше. Но облегчения не было. Было что-то другое – пустота, как будто внутри что-то выключили.
Он пошёл в детскую. Дима сидел на кровати и складывал в рюкзак свои вещи – те немногие, что у него были. Он уже знал. Ксюша стояла у окна и раскачивалась.
– Вы уезжаете, – сказал Глеб.
– Да, – сказал Дима. – Мама сказала.
Он назвал её «мама». До сразу её так называл. Даже сейчас называл.
Глеб стоял в дверях. Ему хотелось что-то сказать – может, «прости», может, «я не хотел, чтобы так вышло». Но он не сказал ничего. Потому что на самом деле он хотел. Он хотел, чтобы они уехали. Он мечтал об этом с первого дня. И вот – мечта сбылась. Почему же так плохо?
Утром в день их отъезда всё было не так. Папа молча стоял у окна. Мама суетилась, помогала одевать Ксюшу, говорила что-то про тёплую кофту и варежки – слишком быстро, слишком звонко.
Дима вышел из дома первым. Он не оглянулся. Ксюша пошла за ним, держась за его рюкзак. У двери она вдруг остановилась, обернулась и посмотрела на Глеба
– Пока, – сказала она. Это было первое слово, которое он от неё услышал, если не считать той странной ноты.
– Пока, – сказал Глеб.
Дверь закрылась. Он сел на кровать. Огляделся. В комнате было тихо. Слишком тихо. Раньше он мечтал об этой тишине. Теперь она его пугала.
Вечером он открыл дневник. Пролистал страницы. Потом взял ручку и написал:
День 86. Они уехали. Мама плачет. Папа молчит. Я сижу в комнате и слушаю тишину. Я думал, что будет легче. Но легче не стало. Может быть, потому что они всё-таки были людьми. Не пришельцами. Просто людьми, которых никто не научил жить правильно. И мы тоже их не научили. Мы сдались.
Он закрыл тетрадь. Задвинул в ящик стола. Лёг на кровать и стал смотреть в потолок. В доме было тихо. За стеной всхлипывала мама. В коридоре тикали часы. На кухне остывал нетронутый чай. Где-то далеко двое детей вернулись обратно в казённый дом. И никто не знал, что будет с ними дальше. И никто не знал, что будет с теми, кто остался.
