– Будешь моей фиктивной женой? – спросил он.
Предложение было диким, нереальным. Такое могло быть только в кино.
– Тебе это зачем? – спросила Юля.
Они разговорились случайно, и Юля, непонятно под каким влиянием, рассказала ему про сестру и про то, что выгоняют из съемной квартиры.
– Нужны деньги на лечение. Или постоянная прописка, но они проверяют все тщательно – я купила фиктивную, но это им не подошло.
– Если мы поженимся, я сделаю тебе прописку. И твоей сестре тоже, – пообещал он.
Предложение было заманчивым. Слишком заманчивым, чтобы не иметь подвоха.
– Так зачем это тебе? – переспросила она.
Алексей нервно подергал пуговицу на манжете рубашки и сказал:
– Бабушка учудила: оставила завещание, что в квартире я смогу жить только со своей законной супругой. Иначе квартира отойдет благотворительному фонду.
– Я думала, такое только в фильмах бывает, – усмехнулась Юля.
Впрочем, последние годы её жизнь в принципе походила на какой-то паршивый сериал, так что удивляться не приходилось.
К тому моменту Юля была в таком отчаянии, что подумала: а почему бы и не согласиться?
Квартира пахла так, как пахнут жилища старых людей, не признающих ремонта: смесью пыльных книг, скисшего молока и духов с гвоздикой. Юля стояла в дверях с дешёвой спортивной сумкой и думала, что это самая ужасная квартира из всех, что она встречала.
Хозяин был не лучше – тощий, с оттопыренными ушами и слишком длинной шеей, торчащей из растянутого ворота свитера. Не успели они войти, как он побежал мыть руки. Мыл долго и тщательно, словно вернулся из хлева, а не районного загса.
– Вот здесь туалет, – показал он, когда вышел. – Там кухня, это моя комната. А дальше по коридору твоя, – сказал он и запнулся на слове «твоя». Переход на «ты» давался ему с трудом, с почти физическим усилием. – Твоя комната. Раньше это был кабинет бабушки. Диван раскладывается. Бельё в шкафу, но оно тоже бабушкино.
Она усмехнулась. Бабушкино бельё. Ей, двадцатипятилетней, спать на простынях покойницы.
Её собственная бабушка, царствие ей небесное, умерла пять лет назад в комнате общежития, где бабушка прожила всю свою жизнь, и после неё остались только парадный чайный сервиз да стопка писем, перевязанных резинкой, остальное растаскали соседи к тому моменту, когда Юля приехала. А тут – целая квартира в доме сталинской постройки, с лепниной, с дубовым паркетом, с книжными шкафами до потолка. Хорошее наследство, нечего сказать.
Юля была его фиктивной женой. Фиктивной – какое противное слово, думала она, переодеваясь в бабушкиной комнате. Было в нём что-то от фикуса, от искусственного цветка, от пластмассы, притворяющейся живой зеленью. Но это слово могло спасти Машку – младшую сестру, лежавшую в больнице с почками, теперь будет эта злосчастная прописка.
Познакомились они в кофейне, где она работала. Он заходил туда каждый день по утрам, и Юля просто была с ним вежлива, как и с другими, не флиртовала даже. Он представился Алексеем Николаевичем, и Юля чуть не фыркнула. Ей, привыкшей к кофейне, где все были Катей, Сашей и Максом, это имя показалось картонным, взятым напрокат из чеховской пьесы. Впрочем, она быстро переименовала его про себя в Лёшку. Лёшка-библиотекарь. Лёшка-аспирант. Лёшка, который коллекционирует закладки. И вот однажды этот Лёшка подслушал её разговор с коллегой, узнал, что Юле негде жить и сделал вот такое странное предложение.
– Понимаете, – объяснил он. – Я не готов тратить свою жизнь на отношения, я создан для того, чтобы служить науке и литературе. А любая другая женщина подумает, что фиктивный брак – это только уловка. Ты такое не подумаешь. И потом: ты абсолютно не в моём вкусе, так что не будет соблазна в тебя влюбиться.
Слышать такое было не очень приятно, но и он не был во вкусе Юли, так что они были квиты.
Они почти не разговаривали в первые дни. Юля работала на нескольких работах – уходила рано, возвращалась поздно, стараясь не греметь посудой. Он, казалось, не выходил из своей комнаты вовсе. Только слышно было, как шуршат страницы и стучит клавиатура – он писал диссертацию по какому-то забытому поэту Серебряного века. Пару раз Юля предложила устроить перестановку и выбросить хлам, который заполнял всю квартиру, но Алексей попросил её ничего не трогать и оставить всё как есть.
Однажды вечером, когда она вернулась, услышала звуки пианино. В гостиной кто-то играл. Она скинула кроссовки и на цыпочках вошла в комнату.
Он сидел за пианино в свете настольной лампы. Играл без нот. У него были тонкие, длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, но сейчас они двигались сильно, почти яростно, извлекая из инструмента что-то, чего Юля не ожидала.
Она стояла в тёмном коридоре на холодном паркете и думала о том, что Лёшка этот не так уж и прост. Что под этим растянутым свитером, под этой кожей, которую он так тщательно моет, прячется что-то живое и настоящее. И от этого открытия ей стало не по себе.
Скандал случился на вторую неделю совместного проживания. Юля вернулась со смены злая, с гудящими ногами, и, не подумав, поставила кружку с остатками кофе прямо на полированную крышку пианино. Он вышел из своей комнаты, увидел, побледнел, поджал губы.
– Убери немедленно! И вытри как следует!
– Да ладно, ничего с твоим роялем не будет.
– Это не рояль, а пианино. Оно дедушкино ещё. Убери.
В его голосе появился металл, которого она раньше не слышала. Юля вспыхнула, взяла кружку и не удержалась:
– Ты так трясёшься над этой квартирой, как будто она живая. А она мёртвая. Мертвее твоей бабушки. Ты в ней как в склепе!
Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл в свою комнату. И Юля вдруг поняла, что сказала лишнее. Захотелось пойти извиниться, но не пошла. Не умела. В их семье не извинялись – пережидали, пока само рассосётся.
Утром Юля проснулась от того, что хлопнула входная дверь, и почувствовала запах только что приготовленных оладий. Когда она зашла на кухню, увидела на столе тарелку с оладьями, накрытую сверху другой тарелкой, чтобы не остыли. И записку. Почерк был старомодный, с наклоном: «Вчера я был груб. Прошу прощения. Алексей».
Она стояла и смотрела на эту записку, на «Алексей» (не «Николаевич», просто «Алексей»), и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Ей никто никогда не пёк оладьи после ссоры. В их с Машкой доме ссоры заканчивались криком и хлопаньем дверьми, а потом – тишиной и совместным просмотром телевизора, как будто ничего не было.
Она села за стол, ела эти оладьи руками, макая в сметану. А вечером после смены принесла ему с работы кусочек яблочного пирога, который Алексей брал только по особым дням, как он сам признался, чтобы не приелся. Алексей так искренне обрадовался, словно ребёнок, который нашёл под ёлкой именно тот подарок, который искал.
Соседка снизу, Кира Андреевна, сдала их через месяц. Оказывается, бабушка просчитала и этот вариант, попросила её присматривать, чтобы Алексей не попытался обмануть. Она зашла пару раз, задавала вроде бы невинные вопросы, а потом позвонила распорядителю наследства и сообщила, что молодые люди в бабушкиной квартире спят в разных комнатах, и вообще девушка эта – неизвестно откуда, с окраины, наверняка аферистка.
Повестка пришла во вторник. Им надлежало явиться в четверг для беседы.
В среду вечером они сидели на кухне и пытались узнать друг о друге как можно больше.
– Какая у меня аллергия? – спрашивал он, нервно потирая руки.
– На пенициллин и на пыльцу берёзы. У тебя в детстве был диатез. А у меня какая группа крови?
– Вторая положительная. Шрам на левом колене – в детстве упала с велосипеда.
Он записывал. Она смотрела, как он старательно выводит буквы, и вдруг сказала:
– Знаешь, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, я выучила. А вот кем ты боялся быть в детстве?
Он поднял глаза.
– Своим отцом.
– А я – своей матерью. – Юля усмехнулась и закурила в открытую форточку. – Пьяной, брошенной и злой на весь мир.
В комнате повисла пауза. Они смотрели друг на друга и впервые видели не «аспиранта» и «баристу», а двух испуганных детей, которые изо всех сил притворяются взрослыми.
Нотариус выглядел ленивым и, казалось, совсем не хотел заниматься этим делом. Он задавал вопросы, сверяясь с каким-то списком, и явно скучал.
– Где познакомились?
– В библиотеке, – сказал Алексей, видимо, посчитав, что это будет выглядеть солиднее.
– В кофейне, – одновременно с ним произнесла Юля, которая была уверена, что там, где можно говорить правду, лучше говорить правду, чтобы не запутаться во лжи.
Переглянулись.
– В библиотечной кофейне, – попыталась спасти ситуацию Юля. – У нас там читальный зал и кофейня вместе.
Нотариус сверялся с чем-то в бумагах, кивал. Юля сидела, затаив дыхание.
Напоследок их попросили поцеловаться. «Для протокола».
Они встали друг напротив друга. Он был выше её на голову. Она смотрела в его светлые глаза и видела, как дрожит жилка на шее.
Он наклонился. Она подалась вперёд.
Их губы встретились, и это должно было быть коротко и формально, как печать в паспорте, но получилось иначе. Мягче. Медленнее. Она почувствовала его дыхание у себя на щеке и закрыла глаза.
– Достаточно, – сухо сказал нотариус, но они не сразу отстранились.
Вечером они сидели в гостиной. Юля, впервые без разрешения, зажгла свет возле пианино, села на крутящийся табурет и сказала:
– Сыграй.
– Что?
– Что играл в тот вечер, когда я вернулась.
Он сел за инструмент, долго смотрел на клавиши, потом начал. И она снова услышала того, второго Лёшку – не картонного, не музейного, а страшного в своей глубине и нежности. Музыка была про то, что нельзя высказать словами. Про бабушку. Про одиночество. Про страх, что жизнь пройдёт в этих стенах, среди чужих вещей, и никто не узнает.
Она подошла сзади и положила руки ему на плечи. Он вздрогнул, но не перестал играть.
– У меня шрам на колене, потому что мать толкнула, – сказала она тихо. – Не велосипед. Пьяная была.
Он продолжал играть. Пальцы не сбились.
– Отец ушёл не когда мне было пятнадцать, – ответил он. – А когда мне было пять. Я недавно нашёл его в соцсетях. У него другая семья.
Он доиграл. Последний аккорд повис в воздухе, растворился в тишине, которая вдруг стала осязаемой, плотной, как вода. Алексей сидел неподвижно, только пальцы всё еще касались клавиш, словно боялись оторваться. Юля стояла за его спиной, и её руки всё ещё лежали на его плечах. Она чувствовала, как под её ладонями часто-часто бьётся его сердце – где-то там, глубоко, под тканью свитера, под слоями защиты, которую он выстраивал годами.
Она убрала руки. Он встал. Они оказались лицом к лицу, так близко, что она снова увидела эту дрожащую жилку на его шее, как тогда, у нотариуса. Только теперь это было по-другому. Теперь они были одни, и им не нужно было притворяться.
– Знаешь, – сказал он вдруг охрипшим голосом, – я, кажется, соврал.
– О чём? – спросила Юля, хотя уже понимала, о чём.
– О том, что ты не в моём вкусе.
Он потянулся к ней, и в этом движении не было ничего от того формального, нотариального поцелуя. Это было как прыжок в ледяную воду – страшно, но необходимо. Его губы нашли её губы, и на этот раз никто не сказал «достаточно». Его руки, всегда такие осторожные, брезгливо моющие каждую фалангу, вдруг легли на её спину, притянули ближе, и она ответила – так, как не отвечала никому и никогда. В этом поцелуе было всё: благодарность за оладьи после ссоры, страх одиночества, музыка, которую он играл только для неё, и надежда, робкая, как росток, пробивающий асфальт.
После этого всё изменилось. Границы между «фиктивным» и «настоящим» стёрлись окончательно. Он перестал ночевать в своей комнате, и бабушкино бельё перестало быть бабушкиным – оно стало просто постелью, на которой они засыпали, обнявшись, и просыпались от запаха кофе, который она варила так, как он любил. Кира Андреевна приходила ещё пару раз, но, увидев, что молодые люди больше не похожи на музейные экспонаты, а ведут себя как обычная семья, отстала и больше не звонила распорядителю. Жизнь наладилась.
А потом случилось то, чего они не планировали. Две полоски. Юля смотрела на тест, сидя на краю ванны, и чувствовала, как внутри неё борется страх с какой-то невозможной, неосторожной радостью. Она ждала его весь день, репетируя слова, представляя, как он поднимет её на руки, как они будут смеяться и выбирать имя. Но когда он пришёл из библиотеки и она, волнуясь, показала ему тест, его лицо изменилось. Оно стало таким же, как тогда, когда она поставила кружку на пианино – замкнутым, отстранённым.
– Я же предупреждал, что семья – это не моё. У меня защита кандидатской на носу, – сказал он, глядя не на неё, а куда-то в угол. – Ты понимаешь, что это такое? Диссертация, рецензии, ВАК… Это всё рухнет. Я не готов. Я не для этого. Я учёный, а не…
Он не договорил. Но Юля и так всё поняла. Она стояла, сжимая в руке пластмассовую палочку с двумя полосками, и чувствовала, как тёплое, что разливалось в груди все эти месяцы, превращается в лёд.
– Не для этого? – переспросила она тихо. – А для чего же?
Он не ответил.
Юля собирала вещи молча. Бросила в ту самую дешёвую спортивную сумку, с которой пришла сюда в первый день, всё, что успела нажить за эти несколько месяцев.
Она ушла в тот же вечер. Сняла крошечную комнату на окраине, с окнами во двор-колодец и вечно капающим краном на кухне. Через две недели выписали Машу. Здоровую, но тихую, словно из неё вынули стержень. Они сидели с Юлей на продавленном диване в съёмной комнате, пили чай, и Машка вдруг сказала:
– Счастья совсем нет. Почему, если всё хорошо, счастья всё равно нет?
Юля не знала, что ответить.
Он пришёл через неделю после выписки Машки. Стоял на пороге – тощий, нелепый, но глаза у него были совершенно не те, что раньше. Живые и испуганные.
– Можно? – спросил он, и Юля молча отступила, пропуская его внутрь.
Он оглядел убогую обстановку, задержал взгляд на Машке, которая сидела на диване, поджав ноги, и потом посмотрел прямо на Юлю.
– Возвращайся, – сказал он.
Она сложила руки на груди, пытаясь защититься от собственной глупой надежды, которая уже начала предательски подниматься в груди.
– Из-за квартиры? – спросила она, и голос её дрогнул. – Кира Андреевна опять звонила? Проверка?
– Из-за тебя, – ответил он тихо. А потом, запнувшись, добавил: – Из-за вас.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как капает вода из крана на кухне. Юля смотрела на него и не верила.
– Я дописал диссертацию, – сказал он, глядя в пол. – Дописал. И знаешь что? Когда поставил последнюю точку, никакой радости не было. Вообще. Я сидел в нашей – в своей – в этой проклятой квартире и слушал тишину. Пианино молчало. Оладьи я себе не пёк. И я понял, что вся эта наука, все эти книги – они не согреют. Не ночью, не утром. Я ошибался, Юля. Кажется, я создан для семьи.
Юля оглянулась на сестру. Та улыбнулась, кивнула и скрылась на кухне, оставив Юлю и Алексея наедине…
