— Говори.
В трубке его голос прозвучал спокойно, почти сухо, с той усталой сдержанностью, какая бывает у человека, которого внезапно выдернули из сложных расчётов и отчётов. На другом конце линии Марина несколько мгновений не отвечала, будто ей требовалось собрать остатки сил. Когда она наконец заговорила, в её голосе не было слёз. Не было даже дрожи. Он был пустой, выгоревший, словно внутри уже ничего не осталось.
— Мы возвращались из парка. У подъезда сидела твоя мама. Вместе с Анастасией Павловной и Ириной Сергеевной.
Дмитрий медленно откинулся на спинку офисного кресла. Этого было достаточно, чтобы понять: дело плохое. Его мать в компании своих неизменных «соратниц» никогда не сулила ничего мирного. Эти женщины были для неё чем-то вроде личного суда присяжных, наблюдательной комиссии и трибунала одновременно. Перед ними она любила устраивать сцены, разбирать чужие поступки и выносить приговоры.
— Дмитрий, мы правда их не увидели. Честно. Кирилл и Полина побежали вперёд, к качелям, я смотрела за ними. Мы просто прошли мимо лавочки. А она догнала нас уже возле песочницы.
Он не перебивал. Пусть выговорится до конца. В нём не поднялась вспышка ярости, не рвануло возмущение. Вместо этого внутри начал растекаться холод — тяжёлый, вязкий, медленный, будто по жилам потекла не кровь, а жидкий металл.
— Она схватила меня за руку, — продолжила Марина тем же обескровленным голосом. — При детях. На глазах у всех. И стала кричать. Очень громко, специально, чтобы слышал весь двор. Что я нарочно прошла мимо. Что настраиваю детей против старших. Что зазналась и считаю себя выше остальных. Что я специально выставляю её посмешищем перед людьми.
Дмитрий прикрыл глаза. Картина возникла перед ним с пугающей ясностью, будто он сам стоял рядом у песочницы. Его мать, Людмила Викторовна, с неизменно прямой спиной и выражением лица, на котором всегда читалась мировая скорбь оскорблённой праведницы. Её цепкие пальцы, впившиеся в предплечье Марины. И две соседки на лавочке — не просто свидетельницы, а благодарные зрительницы, жадно впитывающие каждую секунду чужого унижения, получающие свою порцию удовольствия от чужой беспомощности.
— Дети? — спросил он коротко, почти по-деловому.
— Испугались. Полина расплакалась. Кирилл спрятался за мной.
— Что она сказала о них?
— Что они растут невоспитанными эгоистами. Что я ими совсем не занимаюсь, только собой. И что она этого так не оставит.
Он открыл глаза и уставился в монитор. Таблицы, графики, цифры — всё поплыло, утратило форму и значение. Холод, разливавшийся внутри, сжался в плотный тяжёлый ком где-то под рёбрами.
— Я понял. Иди домой. Успокой детей. Скоро приеду.
Он отключил звонок, не дожидаясь её ответа. Несколько секунд Дмитрий сидел совершенно неподвижно, глядя на собственные ладони, лежавшие на столе. Спокойные руки. Крепкие. Без дрожи. Потом он поднялся, подошёл к вешалке и снял куртку. В его движениях не было суеты. Он не метался по кабинету, не бил кулаком по столу, не пытался выпустить злость наружу. Он просто собирался сделать неприятное, но неизбежное дело. Так хирург перед операцией проверяет инструменты, прекрасно понимая, что резать придётся по живому.
До старого района, где жила мать, он доехал за двадцать минут. Машину вёл подчёркнуто аккуратно, без единого резкого манёвра, останавливаясь даже на жёлтый свет. Он не подбирал фразы и не репетировал разговор. Слова уже были известны. В голове Дмитрий прокручивал другое — саму схему случившегося. Причина была не в Марине. И даже не в детях. Всё упиралось в лавочку, в соседок, в публику. Его мать не вынесла того, что её положение — положение матери «уважаемого сына», положение бабушки — не было мгновенно подтверждено показным поклоном, взглядом, остановкой, обязательной демонстрацией почтения. Её задело не то, что её якобы не заметили. Её унизило отсутствие спектакля уважения. И тогда она устроила свой спектакль — громкий, жестокий, с публичным наказанием.
Он оставил машину у торца старой пятиэтажки. Та самая лавочка сейчас пустовала. Вечерний свет ложился на облупившуюся зелёную краску, придавая ей нездоровый желтоватый оттенок. Дмитрий прошёл мимо, даже не замедлив шага, вошёл в подъезд и поднялся на третий этаж. С детства знакомый запах ударил в нос: хлорка, залежавшиеся газеты, сырость и что-то кислое, въевшееся в стены на годы.
У её двери он остановился. Тёмно-коричневый дерматин, ромбы из блестящих шляпок гвоздей — всё было таким же, как прежде. На кнопку звонка он нажимать не стал. Молча вынул из кармана связку ключей, нашёл самый старый, потемневший от времени, и осторожно вставил его в замочную скважину. Замок поддался легко, с глухим маслянистым щелчком. Дверь медленно отошла от косяка, открывая перед ним узкую полутёмную прихожую.
