— следующий этап. С ним, — он коротко указал на Максима, — или с Марией?
Виктор Андреевич всё ещё вертел на пальце кольцо, но привычная уверенная усмешка уже заметно сникала.
— Олег Михайлович, у нас в компании работа строится командно, — произнёс он с нажимом. — Кого и куда ставить, решаю я как руководитель.
— Мне не интересны ваши внутренние схемы, — отрезал заказчик. — На презентацию вы можете вывести хоть целую шеренгу начальников с красивыми должностями. Объект от этого сам не поедет. Мне нужен тот, кто не исчезает при первой проблеме и отвечает за каждую ошибку. Такой человек здесь один. И это не Максим. Мария, — он повернулся ко мне, — покажите всем, кто на самом деле тянул проект. Не рассказами. Бумагами.
Я поднялась со своего места. Достала планшет, открыла тот самый огромный рабочий график, который вела вручную с самого старта. В нём не было ни одной случайной ячейки: каждая правка, каждое согласование, каждый срыв и каждое исправление были отмечены мной. Я развернула экран к столу.
— Это календарь по «Северной гавани», — сказала я ровно. Странно, но голос не дрожал. Наверное, потому что мне не нужно было ничего придумывать. — Здесь все этапы: кто согласовал, в какой день, под чьей подписью. Вот переписка с Олегом Михайловичем за четыре года — с моего адреса. Вот две просадки по срокам в двадцать третьем и двадцать четвёртом годах. И вот видно, кто их закрывал. Максим появился в проекте только в прошлом месяце. До среды он даже не ориентировался в узле гидроизоляции. Я не обвиняю. Я просто показываю то, что зафиксировано.
Я перелистывала страницы одну за другой. В переговорной стало непривычно тихо. Люди уже не прятали глаза. Светлана наконец выпрямилась и подняла голову. Ирина перестала тяжело вздыхать и смотрела прямо на экран.
— Теперь мои условия, — продолжила я и посмотрела на Виктора Андреевича. — Проект возвращается ко мне. Не устно и не «посмотрим», а приказом. Официально. При тех же свидетелях, при которых вы заявили, что я не справлюсь. Премию возвращаете туда, где она была изначально. Если нет — заявление я подаю сегодня. А следующий этап, как вы только что услышали, Олег Михайлович подпишет с вашей компанией только при одном условии: объект веду я. Ухожу я — вместе со мной уходит и «Северная гавань». Контракт на шестьдесят миллионов гривен держится не на красивом лице в презентации, а на человеке, которого вы решили назначить «в помощь».
— Именно так, — спокойно подтвердил Олег Михайлович. — Если Мария уходит, я ищу другого подрядчика. Я вас заранее предупреждал.
Виктор Андреевич не ответил. Кольцо он больше не трогал. Он медленно обвёл взглядом переговорную, словно впервые увидел всех этих людей, при которых ещё недавно раздавал роли, оценки и чужие заслуги. Ему явно хотелось найти того, кто поддержит его хотя бы взглядом. Но никто не спешил спасать ситуацию. Максим молча рассматривал титульный лист со своей фамилией, будто сам не понимал, как она там оказалась.
А я стояла в центре комнаты и впервые за четыре года чувствовала: меня наконец увидели.
Приказ Виктор Андреевич подписал в понедельник. Именно так, как я потребовала, — при всём отделе. «Северная гавань» вернулась ко мне официально, премию восстановили, а на первом листе презентации снова напечатали моё имя.
Заявление я не выбросила. Оно до сих пор лежит в нижнем ящике стола — без даты, но с каждой строчкой, написанной в ту среду. Виктор Андреевич теперь здоровается первым и произносит полностью: «Мария Наилевна». Извинений не было. Такие люди не просят прощения. Они просто ведут себя так, будто ничего особенного не произошло. Мы не помирились. Мы лишь перестали изображать дружную команду.
Максим ушёл из компании через две недели. Говорили, дочь Виктора Андреевича этим осталась недовольна. А Олег Михайлович подписал следующий этап — уже со мной в качестве ответственного координатора. Чётко, официально, чёрным по белому.
Планшет теперь лежит у меня на столе, ровно по краю, как и раньше. Только теперь это уже не чужая стройка, которую я вытягиваю из тени. Это мой объект, моё имя в документах и мой номер телефона, на который звонят в семь утра.
Но один вопрос я так и не смогла закрыть для себя. Заявление ведь я написала ещё в среду. Значит, где-то внутри уже понимала, к чему всё придёт, ещё до того, как он при всех сказал: «не потянешь». Понимала — и всё равно четыре года молчала, страховала, исправляла чужие ошибки, отвечала на звонки и переписывала то, что потом спокойно подписывали не моим именем.
Может, этот график нужно было открыть не тогда, когда в дверях появился заказчик, а намного раньше — в первый момент, когда мой труд назвали чужими наработками? Вы бы стали ждать четыре года?
