Я пересаживала фиалки, когда все началось. Точнее, аккуратно отделяла молодые побеги, потому что старая фиалка дала четыре молодых побега, и для каждой нужен был свой отдельный горшок. Руки до самых запястий в цветочной земле, на столе расстелена газета «Антенна» за прошлый четверг, а на телефоне — случайно не сброшенный вызов от сына.
Он позвонил, чтобы спросить, можно ли привезти внука в субботу. Я радостно ответила: «Да, конечно, жду!», он бросил: «Хорошо, мам», и я потянулась к кнопке отбоя. Но пальцы были перепачканы грунтом, я побоялась испачкать экран и просто положила аппарат рядом с горшками.
А Серёжа трубку тоже не сбросил.
Сначала из динамика донесся шорох. Потом — резкий, раздраженный голос Кати, его жены, моей невестки. Моей образцовой невестки Кати, которая каждое воскресенье присылала мне сообщения: «Доброе утро, мамочка! ☀️» и умилительные фотографии внука в новой панамке.
— Сереж, ну зачем опять к ней ехать? Мне что, снова три часа сидеть на этом продавленном диване и выслушивать ее бесконечные жалобы на давление? У нее каждый раз одно и то же: давление, соседка Валя, рассада. Меня от этих разговоров уже физически трясет!
Сережа что-то неразборчиво пробормотал в ответ, явно пытаясь ее успокоить.
— Нет, ты послушай! Она опять Мишке своих пирогов напекла, а ребенок потом два дня на горшке мучился. Я ей сколько раз объясняла, что у него от дрожжевого живот болит. А она кивает, улыбается и снова печёт. Потому что ей плевать, Серёж! Ей важно покрасоваться, побыть «идеальной бабушкой», а что ребёнок страдает — это вообще не её забота.
Я стояла над фиалками, чувствуя, как земля сыплется с моих вздрагивающих пальцев прямо мимо горшка, рассыпаясь черными крошками по газетному листу. Каждое услышанное слово било наотмашь, обжигая жгучей обидой.
— И эта ее манера вечно лезть с нравоучениями! — не унималась Катя. — «Катюша, а ты не пробовала варить свеклу в кожуре?» «Катюша, Мишеньке уже пора на плавание». Я ей кто вообще? Неразумная школьница? Я восемь лет замужем, уж как-нибудь сама разберусь, как мне варить эту несчастную свеклу!
— Кать, ну хватит, прекрати, — наконец вмешался Сережа, но как-то вяло, беззащитно.
— Не хватит! А эти ее сказки для Мишки? Про то, каким папа рос золотым ребенком! Сереж, ты же в школе с уроков сбегал и стекла соседям бил! Тоже мне, ангел во плоти! Она из тебя святую икону лепит, а из меня — вечную злодейку, которая посмела отобрать у нее ненаглядного сыночка.
Вызов внезапно оборвался. Видимо, кто-то из них наконец заметил, что звонок всё ещё продолжается.
Я бессильно опустилась на табуретку. Четвертая фиалка так и осталась лежать без горшка, с обнаженными корешками.
Три дня я не звонила. Обида жгла грудь, но слез почему-то не было. Сережа написал коротко: «Мам, мы приедем в субботу к двум». Я ответила: «Хорошо». Без обычных расспросов про внука. Он ничего не заподозрил. А я ощущала себя… обманутой. Как будто я долгие восемь лет смотрела красивый спектакль, искренне верила актерам, а тут кто-то случайно развернул декорацию изнанкой к зрителям — и я увидела грубую фанеру, ржавые гвозди и небрежные карандашные пометки: «Сцена 3. Любящая невестка».
В субботу они приехали. Катя порхнула в прихожую в новом платье, протягивая нарядную коробку зефира.
— Мамочка! — Она обняла меня, привычно чмокнула в щёку. — Ты прекрасно выглядишь. Мы так соскучились!
Мишка радостно умчался в комнату к своим игрушкам. Серёжа потащил пакеты с продуктами на кухню. А Катя уселась за стол и изящно подпёрла подбородок ладонью — как всегда, изображая, будто она в гостях у самой любимой мамочки.
Я поставила чайник. Достала пирог — не дрожжевой. Песочный, с яблоками и щедрой щепоткой корицы.
— Ой, а почему не как обычно? — искренне удивилась Катя, разглядывая выпечку.
— Решила попробовать что-то новенькое, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Катя, а почему ты никогда не говорила мне, что у Мишки от дрожжевого теста болит живот?
Она замерла с надкусанной зефириной в руке. Лицо вытянулось от растерянности.
— Что?
— Живот. Крутит. Ты же жаловалась, что ребенок потом два дня мучается. Правда, ты высказывала это не мне, а Серёже. Но я всё услышала. Сережа забыл нажать отбой после нашего разговора.
В дверях показался Серёжа. В руке он сжимал пакет с яблоками, а вид у него был такой ошарашенный, словно он по ошибке шагнул в клетку с тигром.
— Мам… — начал он виновато.
— Сядь, Серёж. Чайник закипел.
Он послушно опустился на стул. Катя сидела прямая, как натянутая струна, не смея пошевелиться.
— Я не собираюсь устраивать сцену, — произнесла я, аккуратно разливая кипяток по чашкам. — Мне шестьдесят три года, и я слишком стара для истерик и выяснения отношений. Но я хочу кое-что прояснить, и вы оба меня сейчас внимательно выслушаете.
Я поставила заварочный чайник на подставку и снова перевела взгляд на Катю.
— Ты восемь лет мне лучезарно улыбалась, писала ласковое «мамочка» и ни разу, ни единого разу не сказала прямо в лицо: «Мне не нравятся твои пироги. Мне скучно слушать про давление. Я не нуждаюсь в твоих советах». Ни разу, Катя. Ты копила это раздражение в себе, а потом выплескивала всё на Серёжу. А передо мной разыгрывала дешевую комедию.
Катя попыталась что-то возразить, но лишь беспомощно сомкнула губы и виновато опустила взгляд.
— Знаешь, что по-настоящему обидно? Не твои слова. Слова — это пустяки, у всех бывают срывы. Обидно, что у меня украли восемь лет нормального общения. За эти годы я могла бы узнать, как ты привыкла вести хозяйство. Могла бы печь эти песочные пироги каждые выходные. Могла бы рассказывать не про свои болячки, а обсуждать то, что действительно интересно тебе. Но ты решила, что проще нацепить маску и терпеть. А я наивно верила, что у меня замечательная, близкая по духу невестка.
В этот момент на кухню заглянул Мишка:
— Бабуль, а пирог будем есть?
— Сейчас, мой хороший. Я новый рецепт попробовала. Беги за тарелкой, сейчас отрежу самый большой кусок.
Внук радостно убежал. Я повернулась к сидящим за столом.
— С сегодняшнего дня у нас новые правила. Если тебе что-то не нравится, говори мне. Не Серёже, не лучшей подруге, не в раздраженных жалобах мужу — говори мне. Прямо в лицо. Спокойно и честно. А я обещаю, что не стану обижаться. Договорились?
Катя сидела, нервно теребя край скатерти, не решаясь поднять на меня глаза.
— Я… я правда не хотела, чтобы вы это слышали, — прошептала она.
— Я знаю. Но я услышала. И знаете что? Это лучшее, что случилось с нашей семье за эти восемь лет. Потому что мне совершенно не нужна фальшивая родственница, которая втайне меня ненавидит. А с настоящей Катей, которая злится из-за неудачных пирогов и непрошеных советов, я всегда смогу договориться.
Катя робко посмотрела на Серёжу. Сын смущенно уткнулся в свою чашку с чаем.
— А песочный пирог действительно очень вкусный, — тихо, но уже без прежней наигранности сказала Катя.
— Вот видишь, — искренне улыбнулась я. — С этого и надо было начинать наше знакомство.
Мишка с аппетитом уплетал выпечку. Серёжа по-прежнему помалкивал, но уши у него пылали от смущения — точь-в-точь как в девятом классе, когда я узнала, кто на самом деле разбил окно у соседей.
А я смотрела на них и думала: может, следующие восемь лет будут честнее. Пусть без приторного «мамочка» и дежурных солнышек в утренних сообщениях. Зато настоящие.
Четвертую фиалку я, кстати, на следующий день все-таки пересадила. Она прекрасно прижилась.
