Никаких любовных признаний, никаких женских имен, от которых можно было бы рухнуть окончательно, там не оказалось. Вместо этого переписка была забита аптечными квитанциями, снимками медицинских заключений, выписками из нейрохирургического отделения и расписанными по часам схемами приема препаратов. А еще — фотографиями. Их было слишком много. На них был мальчик лет двенадцати: худой, почти прозрачный, с усталым лицом и тонкими руками, неподвижно сидящий в большом инвалидном кресле.
Мария машинально увеличила один из снимков — и воздух будто исчез из комнаты. У ребенка были глаза Дмитрия. Не просто похожие — те самые. Такой же прищур, такая же линия губ, тот же упрямый подбородок, который она знала до мельчайшей черточки.
Закричать она не смогла. Горло сжалось так, словно его перехватили ледяными пальцами. Мария медленно подошла к дивану, где спал муж, и резко встряхнула его за плечо. Дмитрий с трудом открыл воспаленные глаза, поморщился от света торшера и несколько секунд смотрел на нее, ничего не понимая.
Она развернула к нему экран телефона и, стараясь не рассыпаться прямо на месте, выдавила:
— Значит, твои «сверхурочные» — это Егор? Кто этот мальчик, Дмитрий? И почему он так похож на тебя?
Лицо Дмитрия мгновенно стало серым. Он перевел взгляд с экрана на жену, потом снова на фотографию, и вся его привычная собранность исчезла. Плечи опустились, будто с него разом сняли каркас, на котором держалась роль спокойного, надежного мужа.
— Мария… выслушай меня, — произнес он глухо. — Это мой сын. Он очень болен. Я не смог от него отвернуться.
Он сел на край дивана, согнулся, закрыв лицо ладонями, и начал говорить. Каждое слово давалось ему тяжело, будто он вытаскивал его из глубины, где годами прятал этот страх и стыд.
Когда-то, еще до знакомства с Марией, у него была недолгая связь. Девушка забеременела и сразу сказала, что будет рожать для себя. Дмитрий не исчез: платил алименты, помогал деньгами, но в воспитании мальчика не участвовал — так они договорились с самого начала. Егор рос отдельно, Дмитрий жил своей жизнью, и между ними будто существовала невидимая стена.
Потом все рухнуло. У мальчика обнаружили тяжелую болезнь.
— Четыре года назад его мать вышла на работу, потому что денег уже ни на что не хватало, — тихо продолжал Дмитрий, не поднимая глаз. — Егору понадобилась сиделка. Я приехал, увидел его в этом кресле… и понял, что больше не могу просто перечислять деньги и делать вид, что этого ребенка нет.
Он наконец посмотрел на Марию. Глаза у него были красные, мокрые, измученные.
— Я нашел сиделку. Оплачиваю реабилитации, лекарства, процедуры. Каждую субботу езжу к нему и читаю вслух. Сижу рядом, пока его мать на смене. Я столько раз собирался тебе признаться, Мария… но боялся до безумия. Мы только поженились, у нас все только начиналось. Я думал: кому нужен муж с тяжело больным ребенком за спиной? Боялся, что ты не выдержишь и уйдешь. А потом эта ложь стала затягивать меня, как вязкая трясина.
