Мы с Денисом поссорились в субботу. И до сих пор я не знаю, что делать: то ли глаза закрыть и сделать вид, что ничего не случилось, то ли расставаться.
Зовут меня Карина. Вместе мы уже год и три месяца. По нынешним временам это почти вечность. Я успела показать его родителям, он успел переругаться с моим отцом из-за политики (оба неправы, если честно), мы вместе пережили мой день рождения, который провалился, потому что я заболела ангиной, и его повышение на работе – теперь он не просто менеджер, а старший менеджер, что звучит смешно, но он гордится.
В общем, все серьезно. Или мне так казалось.
А поссорились мы из-за Ленки.
Ленка – моя подруга еще с института. Такая вся правильная, в очках, с косичкой, никто никогда не думал, что она выйдет замуж первой. А она встретила Сережу – и понеслось. Через два месяца съехались, через полгода он подарил ей кольцо – не обручальное, так, побрякушку, но с намеком. А теперь, спустя год, всерьез заговорили о свадьбе. Ленка уже показывала мне платье в телефоне – такое воздушное, кружевное, с открытыми плечами. У меня аж сердце екнуло.
– Представляешь, – сказала она тогда, – Сережа сказал, что хочет расписаться в сентябре, пока еще тепло. И чтоб на природе. С шатрами.
– Счастливая, – ответила я и почувствовала, как в груди шевельнулась ревность. Не к Сереже, нет. К самому факту. К тому, что у кого-то все складывается так ясно и правильно.
Вечером пришла к Денису. Он жил один, родители переехали в область, снимал двушку на Юго-Западной. Я люблю его квартиру – там пахнет кофе и старыми книгами, хотя Денис не читает ничего, кроме новостей в телефоне. Мы лежали на диване, он листал ленту, я положила голову ему на плечо.
– Ленка выходит замуж, – сказала я как бы между прочим.
– За Серегу? – Денис даже не взглянул на меня.
– Ну да. В сентябре. Он предложение сделал.
– Да ну, бред, – хмыкнул Денис и отложил телефон. – Вы чего, серьезно? Серега – и женится?
– А что такого? Они год вместе. Живут нормально. Любят друг друга.
– Карина, ему двадцать шесть. Не окольцовываться же в двадцать шесть.
Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо.
– А в каком возрасте можно? В тридцать? В сорок?
– Ну хотя бы нагуляться. Серега девчонок почти не видел – одна Ленка, и все. Он потом локти кусать будет, когда ему за тридцать перевалит, а вокруг такие… – Денис не договорил, но я поняла. «Такие» – это значит молодые, свободные, без обязательств. Не такие, как я.
– То есть ты считаешь, что Ленка – это ошибка? – спросила я очень спокойно.
– Нет, я считаю, что Серегу надо спасать, пока не поздно. – Денис сел, поджал ноги. – Мы с ним в пятницу встретимся, я ему все выскажу. Нельзя так, наскоком. Свадьба – это на всю жизнь. А он еще ребенок.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все холодеет.
– Денис, а мы? – спросила я.
– А что мы?
– Мы – это тоже «на всю жизнь» или ты меня тоже считаешь ошибкой, от которой надо спасаться?
Он замер. Я видела, как он соображает, что ляпнул что-то не то. Денис не глупый, просто иногда у него язык поворачивается раньше, чем мозг включится.
– Кариш, ну чего ты? Я же не про нас. Мы – это другое.
– Чем другое? Мы тоже вместе уже год. Я тебя маме показала, ты с моим отцом икру ложкой ел на Новый год. Это все, по-твоему, не серьезно?
– Серьезно. Но мы же не собираемся прямо завтра в загс? – он попытался улыбнуться, но получилась натянуто.
– А когда собираемся? – я не отступала. Мне вдруг стало очень важно услышать ответ. Не потому, что я хотела кольцо прямо сейчас. А потому что поняла: мы с ним об одном и том же говорим на разных языках. Для него «спасти друга» означало отговорить от женитьбы. А для меня это означало, что он сам жениться не хочет. И не только на мне – ни на ком. И никогда.
– Карина, прекрати. Я не хочу сейчас это обсуждать. – Денис встал с дивана, ушел на кухню, хлопнул холодильником.
Я посидела еще минуту, потом встала, взяла сумку.
– Ты куда? – спросил он из кухни.
– Домой. Завтра рано вставать.
– Из-за ерунды уходишь?
– Не из-за ерунды. Из-за того, что ты считаешь женитьбу ошибкой. А значит, и меня ты воспринимаешь как временный вариант.
Он вышел в коридор с банкой колы в руке. Посмотрел на меня – в глазах была растерянность, но не раскаяние.
– Ты накручиваешь. Я же сказал – мы другое.
– Чем другое? Тем, что ты еще не сказал Сереже, что я твоя ошибка? Дождешься своего часа?
– Карина! – он повысил голос, и я вздрогнула. Денис вообще редко кричит. – Что ты от меня хочешь? Чтобы я прямо сейчас на колени встал? Или чтобы я Сереге сказал: «Давай, женись, это отличная идея»? Он мой друг. Я не хочу, чтобы он потом мучился.
– А я твоя девушка. Ты не боишься, что я буду мучиться? Или ты думаешь, что со мной все ясно –никуда не денусь?
Он замолчал. И эта тишина была громче любых слов.
Я обулась, взяла ключи от его квартиры (до сих пор не вернула) и вышла. В лифте не плакала. Только на улице, когда в лицо ударил апрельский ветер, поняла, что щеки мокрые.
***
Мама была на кухне. Она всегда на кухне после девяти – моет посуду, убирается или просто сидит с чаем. Мама у меня молодец, сильная. После развода с отцом одна меня растила, никогда не жаловалась. Поэтому врать ей сил не было, но и правду говорить – тем более.
– Что так рано? – спросила она, даже не оборачиваясь. – Денис приболел?
– Да нет, просто устала. Завтра на работу.
Когда мама повернулась и увидела мои глаза, она все поняла. Но она умная женщина и не стала лезть.
– Чай будешь?
– Буду.
Мы пили чай в тишине. Я смотрела на ее руки – узловатые пальцы, кольцо с маленьким сапфиром, которое папа подарил на десять лет свадьбы, а она так и не сняла.
– Мам, – сказала я. – А если человек не хочет жениться – это значит, что он не любит?
Она долго молчала, помешивая чай.
– Это значит, что он боится. Какой-то своей правды боится. Или не дорос. Это не про любовь – это про зрелость.
– А сколько ждать? Год – мало? Два?
– Не в годах дело, дочка. Внутри. Я за твоего отца через три месяца после знакомства готова была замуж. Подруги говорили – с ума сошла, торопыга. А я просто знала: мы будем вместе. Правда, оказалось, что не так уж долго, но это уже другая история.
Я допила чай и ушла в свою комнату. Легла на кровать, уставилась в потолок. Телефон молчал. Денис не писал. Ни «доехала?», ни «прости», ни «давай созвонимся». Ничего.
«Значит, ты действительно не боишься меня потерять», – подумала я. И стало так пусто, как будто внутри выключили свет.
***
Две недели молчания мы не созванивались. Я не писала первой, он тоже. Сначала проверяла телефон каждые пять минут, потом каждые полчаса, потом каждый час. Потом перестала. В соцсетях он выкладывал сториз – сидит в баре с Серегой. И никакой Ленки рядом, кстати. Наверное, «спасение друга» шло полным ходом.
Я сказала Ленке? Нет. Не могла. Она бы бросилась спасать меня, устроила бы разборки, все стало бы только хуже. К тому же боялась, что она передаст Сереге, а Серега – Денису. И тогда он подумает, что я жалуюсь. А я не жалуюсь. Я просто… жду. Сама не знаю чего.
На работе я делала вид, что все нормально. Смеялась с коллегами, пила кофе из автомата, отчитывалась по проектам. Внутри сидел холодный ком…
Однажды в пятницу Ленка позвонила сама.
– Карин, ты куда пропала? Приходи завтра ко мне, платье смотреть. Прислали на примерку, я не знаю, как быть с вырезом.
– Лен, может, в другой раз…
– Ты с Денисом поругалась?
– С чего ты взяла?
– С того, что ты уже две недели не появляешься. И Серега сказал, что Дэн ходит злой как черт. Говорит, ты обиделась из-за какой-то ерунды.
«Ерунды», – повторила я про себя. Вот как.
– Ладно, приду. Во сколько?
– В три. Ой, спасибо! Без тебя не смогу выбрать.
***
Квартира Лены и Сережи пахла корицей и новой мебелью. Они недавно купили большой шкаф – икеевский, с зеркальными дверцами, собирали вдвоем три дня и поругались два раза, но теперь гордились собой.
Ленка встретила меня в домашнем платье, с косичкой и без очков – в линзах.
– Ой, ну и вид у тебя, – сказала она, оглядев меня с ног до головы. – Ты похудела, что ли?
– Не знаю. Платье давай смотреть.
Платье было красивое. Воздушное, кружевное, с открытыми плечами. Ленка надела его, закружилась, и я на минуту забыла о своем горе. Потому что видеть счастливую подругу – это тоже лекарство.
– Ну как? – спросила она.
– Какая же ты красивая.
– Знаю, – она подошла к зеркалу, поправила кружево. – Серега говорит, что свадьба – это глупость, но раз мне хочется, пусть будет. Он вообще такой – сначала упирается, потом соглашается. Как баран.
– Это мой ‒ баран, – буркнула я.
Ленка резко повернулась, уперла руки в бока:
– Так. Рассказывай. Что у вас с Дэном?
Я молчала минуту. Потом выдохнула и выложила все. Как он сказал про «спасать друга». Как я спросила про нас. Как он промолчал. И про две недели тишины.
Ленка выслушала, не перебивая. Села на диван, сняла платье, натянула футболку.
– Слушай меня, – сказала она. – Дэн – балбес. Он просто… не вырос еще. Он и Сережке мозги два дня выносил. Говорил, что свадьба – это ошибка, что надо пожить для себя, что молодость одна. А Серега ему ответил: «Я живу для себя. Просто для себя – это с Ленкой. Понял? Отвали».
– И что Дэн?
– Отвалил. Обиделся сначала, потом вроде остыл. Вчера они виделись, Серега сказал, что Дэн весь вечер пиво не пил, сидел мрачный, листал твою страницу.
Я вздрогнула.
– Листал?
– Ну да. И спрашивал у Сереги: «Ты думаешь, Карина меня бросила из-за того разговора?» А Серега сказал: «А ты позвони и узнай».
– И он не позвонил.
– Не позвонил, потому что боится. Ему кажется, что если он признает, что свадьба – это нормально, то на него сразу кандалы наденут. А он, видите ли, свободный художник.
Я усмехнулась.
– Свободный художник, который живет на одной зарплате и не может приготовить ничего сложнее пельменей.
– Вот именно, – кивнула Ленка. – Ты ему нужна. Просто он сам еще не понял.
– А если не поймет?
– Тогда он безнадежен. Ты – красивая, умная, работа хорошая. Найдешь себе нормального. Тоже мне, потеря – мужчина, который боится слова «свадьба» как черт ладана.
Я хотела возразить, что люблю его, что не могу просто взять и найти другого, что год и три месяца – это не шутки. Но не стала. Потому что Ленка была права. Если человек боится, это его проблемы. А мои – решить, готова ли я ждать, пока он перестанет бояться.
***
На следующий день утром я проснулась от звука уведомления. Сообщение от Дениса. Длинное. Я открыла немедленно:
«Карина. Прости, что молчал две недели. Я не знал, что сказать. Ты тогда спросила про нас, а я испугался. Не потому, что ты мне не нужна. А потому что никогда не думал о свадьбе вообще. Для меня это было что-то из другой жизни, не моей. А ты спросила – и я понял, что это моя жизнь. И я не знаю, как к этому относиться. Я не умею быть взрослым. Я умею работать, умею заботиться о тебе (надеюсь). Но не умею обещать что-то навсегда. Потому что никогда не пробовал. Может, давай не будем рубить с плеча? Давай просто поговорим. Я приеду сегодня в шесть, ладно? Если ты, конечно, захочешь меня видеть. Денис».
Я прочитала три раза. Потом встала, умылась, выпила чаю. Посмотрела на свою комнату – на плюшевого зайца, подаренного им на первое свидание, на фотографию на тумбочке (мы на море, я в соломенной шляпе, он строит рожу). Вспомнила, как он впервые пришел к нам на обед и так волновался, что разбил мамину любимую чашку. Как мы гуляли по набережной в полночь, и он рассказывал про отца, которого потерял в четырнадцать…
Денис не плохой. Просто маленький. Внутри. И я не знаю, хватит ли у меня сил ждать, пока он вырастет.
Но раз написал, сделал шаг навстречу – значит, попытается.
К шести я накрасилась, надела джинсы, которые он любит (потертые, с дыркой на коленке), и открыла дверь ровно в тот момент, когда он поднял руку, чтобы позвонить.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Он похудел, глаза красные – не спал, наверное. В руках – пакет с эклерами из той кондитерской, которую я люблю.
– Привет, – сказал он. – Можно войти?
Мама была на работе. Я посторонилась.
– Входи. Только чай будешь сам заваривать.
– Хорошо. Это я умею.
Он прошел на кухню, поставил чайник. Достал чашки – наши, с котами. Положил сахар – мне ложку, себе две. Я смотрела на его руки и сердце мое сжималось, потому что я его все еще любила.
Чайник закипел. Денис заварил, сел напротив:
– Карина, я наврал тогда. Не про Серегу – про себя. Сказал, что его надо спасать. А на самом деле я спасал себя. Мне страшно. Я видел, как жили родители – они развелись, когда мне было двенадцать, и я помню эту тишину в квартире после папиного ухода. А потом его не стало… Мне кажется, если я женюсь, то обязательно тоже разведусь. Или сделаю кому-то больно. Не хочу делать больно тебе. Но уже сделал, да?
Я молчала. Потому что, если бы заговорила, точно разревелась бы.
– Я люблю тебя, – Денис посмотрел мне прямо в глаза. – Я никогда раньше этого не говорил. Не умел. Но люблю. Просто боюсь. Дай мне время.
– Сколько? – спросила я чужим голосом.
– Не знаю. Но я не хочу гулять, и новые девушки мне не нужны. Я вообще кроме тебя никого не вижу уже год. Ты заслоняешь всех.
– Это не ответ, Денис.
– У меня нет правильных ответов. Я знаю только, что хочу быть с тобой. Если ты хочешь быть со мной.
Я посмотрела на эклеры, на его руки, на чай в кружке с котом. Подумала о маме, которая не стала ни о чем спрашивать, о Ленке, которая сказала «ты ему нужна», о длинных февральских вечерах, когда мы смотрели сериалы и он согревал мне ноги своим животом.
– Денис, – сказала я. – Мне не нужно идти в загс завтра утром. Но я требую, чтобы ты перестал врать себе и мне. Что ты боишься – это нормально. Но говорить, что женитьба – это ошибка для двадцати шести лет, – не нормально. Это инфантилизм.
– Я знаю. Я понял.
– Ты сказал. А теперь давай эклеры.
Он улыбнулся – кажется, впервые за две недели. Достал из пакета коробку. Эклеры были с заварным кремом, посыпанные шоколадной крошкой. Мы ели молча, глядя друг на друга. И в какой-то момент я поняла, что не отдам его никакой «новой девушке для разнообразия». Потому что он мой.
Мама, конечно, узнает, что мы помирились. Но не сейчас. Я подведу ее к этому постепенно. А пока будем жить, как жили – с недомолвками, с надеждой, с эклерами по субботам.
А там посмотрим. В конце концов, ему всего двадцать шесть. Мне двадцать четыре. Может быть, мы еще успеем нагуляться – вместе.
