Клавдия остановилась у двери, на минуту замешкалась, а затем надавила на звонок несколько раз. Ждать пришлось около пяти минут.
Из двери показалась седая голова Веры Кирилловны.
— Да не померла я. Не померла. Нечего так трезвонить!
— Так если не трезвонить, разве услышишь?
Вера распахнула дверь, пропуская к себе соседку.
Клава закрыла дверь и направилась на кухню, вслед за Верой. Поставив пакеты на стул, вымыла руки. Затем открыла холодильник и покачала головой.
— Мышь повесилась, — вынесла вердикт женщина, — я как чувствовала.
Вера села на стул и выдохнула.
— Не мели чушь! Мышей в доме уже как тридцать лет нет. Это щи скорее всего испортились. От них запах. Что ты у меня забыла?
Клава не стала объяснять, что имела в виду. Достала из холодильника единственную маленькую кастрюлю и поставила ее на столешницу. Не рискнула проверить щи на запах.
— Я овощи принесла, мясо, молоко, творог и много чего еще. — Клава принялась разбирать пакеты.
Вера Кирилловна, поджав губы, наблюдала за женщиной. Не выдержав, сказала:
— Не стоило! Не к чему траты…
— А я по доброй воле, — Клава повысила голос, а потом шепотом добавила, — если не я, то кто еще к тебе придет? Решила заглянуть вот…
Вера, пытаясь подавить слезы, готовые вот-вот навернуться, зло буркнула:
— Ты хоть раз в жизни по доброй воле что-то делала?
Клава замерла с пакетом молока в руках.
— А ты, Вера, хоть раз в жизни верила, что тебе могут помочь просто так? — спросила она тихо.
Вера поджала губы и промолчала. Клава снова отвернулась к холодильнику и принялась перекладывать продукты: творог на верхнюю полку, пучок петрушки в ящик для овощей, молоко в дверцу.
— Мне помощь не нужна.
— Как сказать… — вдруг сказала Клава, не оборачиваясь, — помню, как ты в девяносто третьем первый раз пришла к нам с гречкой и куриной тушкой. Небось последнее тогда отдала. И ничего не сказала, просто поставила пакет на порог и ушла. А потом мать моя и я долго плакали над этой гречкой с курицей. Потому что есть было нечего, сын тяжело болел, а мой муж – Клава поежилась, — бросил нас на произвол судьбы. Правда тогда я очень долго думала, что это он продукты оставляет, аккурат раз в две недели.
Вера Кирилловна вздрогнула.
— Так это… это другое, — пробормотала она.
— Другое? — Клава резко выдохнула и оперлась ладонями о край стола. — Ничего не другое, Вера. Ты тогда нас всех спасла. Теперь моя очередь.
Вера Кирилловна подняла на нее глаза полные растерянности, непривычно влажные для всегда суровой женщины.
— Я носила продукты раз в две недели, — тихо призналась она, словно оправдываясь. — Как получка у Саши была, мы тогда его «халтурам» жили, я сразу на рынок и к вам. Ставила пакет у двери и уходила, пока не заметили. Знала, что голодаете. У меня другая ситуация.
Клава медленно опустилась на стул. Она помнила эти пакеты. Скромные, завернутые в серую бумагу или старый целлофан. В них всегда было самое необходимое: крупа, иногда сахар, иногда подсолнечное масло в маленькой бутылочке, а однажды даже банка сгущенки, которую она давала Сережке по ложечке в чай.
— Я тогда думала, это отец Сережкин, — прошептала Клава. — Ну, совесть у того проснулась. Вот дура.
— Не дура, — тихо возразила Вера. — Ты просто верила, что он честным окажется.
Они замолчали. Было что вспомнить.
— А однажды там оказались варежки, — сказала вдруг Клава. — Маленькие, синие, связанные из старой шерсти. Я еще удивилась, откуда у него деньги на такое? А это ж ты вязала.
Вера Кирилловна кивнула, не поднимая глаз.
— У меня Светочка тогда в садик ходила, я ей такие же связала. А потом подумала, у Клавки-то мальчик, ему тоже холодно. Распустила старый свитер и связала. Положила в пакет, а сверху еще мандаринку… одну, маленькую. Помню, думала, хоть Новый год у них будет с мандарином.
У Клавы перехватило горло. Она помнила эту мандаринку. Сережка тогда разглядывал ее, как чудо, и сказал: «Мам, а папа, наверное, все-таки нас любит».
— А еще были тетрадки, — продолжала Вера. — Помнишь? Клетка, косая линейка. Я их в сельпо урвала, там Сашин знакомый работал. Отложила для своих, а потом думаю, Сережка-то у Клавы в школу скоро пойдет. Ну и сунула в пакет.
— Помню, — прошептала Клава. — Он очень радовался. А я-то, дура, все на мужа списывала. Думала, ну хоть что-то в нем человеческое осталось…
Клава долго сидела неподвижно, потом подняла глаза, не на Веру, а куда-то в стену, где висел старый отрывной календарь с пожелтевшими листками.
— А ведь мы с тобой подругами были, Вера. Лучшими. Помнишь?
Вера Кирилловна медленно кивнула. Как такое забудешь. Клавдия продолжила:
— С пеленок считай… Квартиры по соседству, вместе росли. Мы клялись, что на свадьбах друг у друга гулять будем и детей крестить.
Она замолчала, собираясь с духом.
— А потом появился он. Витька. Помнишь, на танцах в ДК? Высокий, в белом свитере, с гармошкой. Все девчонки на него смотрели. А он на тебя смотрел. Только на тебя.
Вера сняла очки и принялась протирать стекла краем халата, как-то нервно.
— Я видела, как ты на него глядела, — тихо сказала Клава. — Ты светилась вся. А я… я завидовала. Страшно, черно завидовала. Думала, а чем я хуже? Чем?
Она перевела дыхание и договорила слишком быстро, будто в ледяную воду прыгнула:
— И отбила. Не сразу, нет. Потихоньку. Где взглядом, где словом. Ты мне душу открывала, а я каждое твое слово запоминала и против тебя же оборачивала. Рассказала ему, что ты с другим на танцы ходила… врала ведь. Что ты над ним посмеивалась с девчонками… тоже врала. А он дурак был, верил… И в какой-то момент выбрал меня. Из двух подруг.
Вера сидела неподвижно, только пальцы, теребившие дужку очков, побелели.
— Ты мне тогда в лицо плюнула, — сказала Клава почти шепотом. — На лестнице, у училища. Я запомнила.
— Я не поэтому плюнула, — вдруг хрипло отозвалась Вера. — Не из-за Витьки. Из-за того, что ты предала. Подруга моя.
— Знаю, — Клава опустила голову. — Счастье мне это не принесло.
Они замолчали. Календарь на стене тихо шуршал от сквозняка. Вера снова надела очки и посмотрела на Клаву, теперь уже долго, изучающе, а та продолжила:
— Прожили то всего три года. Сережка родился. Витька загуливать начал. Сперва понемногу, потом совсем пропал. Я осталась с ребенком, без денег, без работы толком. Вот тогда все и аукнулось. А когда я узнала, что ты продукты носила, я долго выла, не от голода, а от стыда.
Вера медленно встала, подошла к окну. Лицо у нее было не сердитое, а скорее усталое.
— А ты знаешь, почему я тогда продукты принесла? — спросила она. — Не потому что я святая. А потому что представила, что ты сидишь в пустой кухне, и ребенок больной, и есть нечего. И я подумала, ведь я тоже могла бы там сидеть. Если бы жизнь чуть иначе повернулась. Если бы Витька меня выбрал, а потом бросил. Я ведь не лучше тебя, Клава. Просто так сложилось. А твое предательство… Ты предала — да. А я решила, что твое предательство не сделает предательницей меня. Не знаю, понятно ли это…
Клава встала, шагнула к ней и осторожно положила руки на ее плечи.
— Прости меня, Вера. За Витьку. За все.
Вера не отдернулась. Она вздохнула, сняла Клавину руку со своего плеча и накрыла своей ладонью.
— Да простила я уже. Давно. Иначе б не помогала тогда.
Клава ничего не ответила, только сжала ее ладонь чуть крепче и отпустила. Она вернулась к холодильнику, продолжила раскладывать продукты. Вера села на стул.
— Знаешь, я ведь Витьку твоего видела. Один раз. Уже после всего.
Клава напряглась.
— Где?
— На вокзале. Я тогда к тетке ездила, стояла у киоска. Смотрю — он. Опустившийся, в грязной куртке, глаза бегают. Я хотела подойти. А потом подумала, и что я ему скажу? «Здравствуй, Вить, спасибо, что в итоге ей жизнь поломал, а не мне»? — Вера криво усмехнулась. Не пошла. Купила себе пирожок и уехала. А в поезде всю дорогу думала о тебе.
— Обо мне? — Клава недоверчиво вскинула брови. — С чего бы? Ты тогда должна была радоваться. Вот, мол, Клавка получила по заслугам. Одна с ребенком, брошенная.
Вера покачала головой:
— Не радовалась. Мне вдруг так тоскливо стало. Я представила, как ты с ним жила эти годы. Как он тебя, наверное, точно так же… пилил. Изводил. Может, и руки распускал, с него сталось бы. И я поняла, ты же не победила тогда. Ты тоже проиграла. Мы обе проиграли. А он единственный, кто ничего не потерял. Потому что таким, как Витька, терять нечего.
Клава тихо подтвердила.
— Ты как в воду глядела. Он и правда… В общем, не будем об этом.
— Не будем, — согласилась Вера. — Не о чем тут говорить. Я только к тому, Клава, что тогда, в поезде, я окончательно поняла, мы с тобой не враги. Мы две бабы, которым один и тот же мужик жизнь поломал. Просто в разной последовательности.
Она помолчала минуту.
— Знаешь, что самое глупое? Я ведь на тебя не за Витьку злилась. За другое.
Клава подняла глаза:
— За что?
— За то, что подругу потеряла. Вот это самое обидное было. Мужики приходят и уходят, а подруг не заменяешь. Я по тебе скучала, Клава. Даже когда ненавидела.
Клава глубоко вздохнула и вдруг вытерла глаза ладонью быстро, сердито, будто отгоняя слабость. Она хотела ответить, но слова застряли где-то глубоко. Она смотрела на Веру, на ее усталое лицо, на опущенные плечи, на руки, неподвижно лежащие на скатерти. И вдруг вспомнила, зачем она здесь.
У Веры было большое и доброе сердце. Все горести, сваливавшиеся на ее голову, всегда переносила стойко. Даже тоже предательство… Но сейчас ей явно самой требовалась помощь. Вера похоронила свою дочь месяц назад. С тех пор жизнь ее словно покинула. То, из чего состояла Вера Кирилловна — иногда острая на язык, упрямая женщина, не желавшая ничьей жалости. Все это ушло вместе со Светочкой. Осталась только старая женщина с тяжелыми руками и пустым взглядом.
Клава закрыла холодильник, вытерла руки полотенцем и села напротив. Она знала, что горе нельзя вылечить. Его нельзя заговорить, закормить, заласкать. Но оказалось, можно другое. Можно просто быть рядом. Просто сидеть за одним столом и молчать, если молчится.
Когда-то Вера делала то же самое для нее. Не ждала благодарности, не просила признания, просто оставляла пакет на пороге и исчезала. Клава часто думала, что мир устроен так, что кто-то сильный помогает слабому. И только теперь, глядя на сгорбленную фигуру напротив, она поняла, сила тут ни при чем. Поддержка, она не от силы, она от человечности. И нужна она не только слабому. Нужна каждому. Даже тому, кто всю жизнь держался сам. Даже тому, кто кажется несгибаемым. Потому что наступает момент, когда даже самое большое и доброе сердце не может нести себя в одиночку.
Вера ничего не говорила. Но когда Клава налила ей чай и пододвинула пряник, она не отказалась. Взяла обеими руками. И пусть глаза у нее были по-прежнему пустые, но с лица пропала бледность.
Клава знала, она будет приходить. Каждую среду. Иногда чаще. Не потому что Вера не справится без нее, а потому что никто не должен справляться в одиночку. Когда-то Вера поняла это раньше нее. Теперь они знали это вместе.
