Алёна домывала сковороду, когда хлопнула входная дверь. В последнее время дочь вечно где-то задерживалась – дело молодое, ругаться из-за этого не стоило. Но могла, хотя бы, предупреждать, что будет поздно.
Пока Катя возилась с чем-то в прихожей, Алёна поставила сковородку в шкаф. Она даже вздрогнула от неожиданности, когда услышала за спиной голос Кати:
– Мам, нам надо поговорить.
Алёна замерла. Спина мгновенно одеревенела. Эту фразу она не любила: каждый раз, как дочь начинала разговор с этих слов, ничего хорошего это не предвещало. Алёна вытерла руки о полотенце и повернулась. Катя стояла в дверях кухни – бледная, с красными заплаканными глазами.
– Я беременна.
Полотенце выпало из рук Алёны.
– Как это, беременна?
Катя нервно усмехнулась.
– Я что, приёмная? Вроде ты должна знать, как это обычно происходит.
Голову словно стянуло железным обручем, во рту стало горько.
– И какой срок? – упавшим голосом спросила Алёна.
– Двенадцать недель. И сразу имей ввиду – я буду рожать.
Вот тут Алёну прорвало. Не слезами – смехом. Коротким, абсолютно невесёлым.
– Рожать? В восемнадцать лет? От того прыщавого парня, который даже в магазин за хлебом без напоминания не может сходить?
Дочь сама жаловалась на своего парня, что тот сидит на шее у родителей и даже в магазин не может сходить. Алёне он вообще не нравился – расхлябанный, с сальными отросшими волосами. И что дочь в нём нашла?
– Мы расстались, – Катя дёрнула плечом. – Ребёнок мой, я его оставлю.
– Твой? – Алёна шагнула вперёд. – Знаешь, что такое «твой ребёнок», когда тебе восемнадцать? Это когда подруги пойдут в клуб, а ты в магазин за смесью. Когда вместо сессии – колики и зубы. Когда каждый божий день ты выбираешь: новые сапоги или подгузники. Я через это прошла, знаю, о чём говорю.
– Я знаю, мам, всё я прекрасно знаю. Но ты ведь мне поможешь?
Воздух застрял у Алёны в лёгких. Усталость, с которой она боролась последние годы разом навалилась на неё, так что не было сил стоять. Две работы, домашние дела, вечные проблемы Кати, которые приходилось решать ей. А теперь ещё и это.
– Нет, – сказала Алёна.
– Что – нет?
– Я не буду сидеть с твоим ребёнком. Не буду нянькой. Я своё отнянчилась.
Лицо Кати дрогнуло.
– Ничего себе, – выдохнула она. – Не ожидала от тебя такой подставы. А как же «мы справимся», «я всегда рядом»? Всю жизнь только и слышала: «Я для тебя всё, я ради тебя живу». А сейчас, значит, всё?
– Я ради тебя жила восемнадцать лет. Теперь пора жить для себя.
– Жить для себя? – Катя почти кричала. – Что значит, для себя? А я, значит, по боку? Это нормально вообще? Ты моя мать и обязана мне помогать! Понимаю, если бы ты мужика себе завела, но ты же одна, о ком тебе ещё заботиться?
Алёна открыла рот – и закрыла. В словах дочери была правда. Не вся, но самая жгучая её часть. Катя попала в яблочко, сама того не понимая. Мужика у Алёны действительно нет. Свиданий нет. Кружка чая в тишине и сериал перед сном – вот вся её личная жизнь.
– Кать…
Дочь молча смотрела на неё. В глазах стояли слёзы, но она не плакала. Алёна видела её лицо и одновременно, как на старой плёнке, наложением, видела совсем крошечную Катю: бантики, сбитые коленки, ладошка, доверчиво вложенная в её руку.
«Я всегда рядом»
Она сама себе вырыла эту яму. Самолично. Восемнадцать лет назад.
– Я не это имела в виду, – голос Алёны сел, стал хриплым. – Я не бросаю тебя. Просто… Просто дай мне подумать. Мы что-нибудь придумаем.
– Правда? – Катя всхлипнула.
– Правда.
Катя шагнула к ней и уткнулась лбом в плечо – как в детстве. Алёна обняла её и поверх золотистой макушки уставилась в тёмное окно. Не думала она о том, что так рано станет бабушкой. Размечталась, что теперь можно будет пожить для себя, раз уж дочь, наконец, стала почти взрослой и самостоятельно. Но нет – взрослой, может, и стала, а самостоятельной – пока что нет.
– Мы справимся, – прошептала Алёна, и это прозвучало как приговор.
Катя засопела в плечо, расслабляясь, мгновенно поверив. А Алёна стояла и думала о том, что, кажется, только что подписала себе приговор – на ближайшие лет пять, как минимум. И никто её за язык не тянул.
Она вздохнула и закрыла глаза.
***
Катя впала в апатию. «Токсикоз», – говорила она, лёжа лицом к стене. «Лень», – думала Алёна, но молчала. Она записала дочь в женскую консультацию, нашла врача «получше», купила витамины – Катя только вяло кивала. Отец ребёнка исчез окончательно: сменил номер, так что даже Алёна не смогла до него дозвониться, хотя пробовала. Должен же он нести хоть какую-то ответственность? Катя поплакала сутки, а потом сказала: «Так даже лучше». Алёна стиснула зубы и промолчала. Лучше так лучше.
Потом выяснилось, что Катя не сдала сессию в колледже. Алёна ходила к заведующей, договаривалась об академическом отпуске, собирала справки. Дочь лежала на диване и скроллила ленту в телефоне. Алёна возвращалась с работы, готовила ужин, а потом садилась изучать: какие выплаты положены, как получить родовой сертификат, сколько стоит коляска. Однажды ночью она поймала себя на том, что читает про прививки для новорождённых, и заплакала – молча, чтобы не разбудить Катю. Она уже делала это когда-то. Всё повторялось.
Сбережения таяли. Кате требовались анализы, новое бельё, подушка для беременных, «нормальная» одежда. «Я же не могу ходить как бомжиха», – сказала она. Алёна взяла подработку – составляла сметы для знакомого прораба по вечерам. Глаза уставали, спина ныла. От дочери помощи по дому не было: «Мне тяжело, мам, я устаю». Алёна мыла полы, таскала сумки из магазина, гладила.
Она отменила свой абонемент в бассейн (единственная радость за последний год) и стала покупать другой крем для лица – попроще и подешевле. Перестала краситься – смогла перевестись на удалённый формат, теперь не нужно было ездить в офис. Перестала смотреться в зеркало. Жила на автомате, а внутри копилась глухая, беспросветная обида – непонятно на кого.
***
Лена – подруга, с которой они не виделись полгода, буквально вытащила Алёну на кофе.
– Ты выглядишь как зомби, – сказала Лена без предисловий. – Не понимаю, кто ждёт ребёнка: ты или Катя?
Алёна заказала капучино и сказала:
– Давай не будем про это, а? Поговорим про что-нибудь позитивное.
Он сидел за соседним столиком – мужчина лет сорока, в зелёном джемпере. Читал книгу, бумажную, и это почему-то тронуло Алёну больше всего. Ничего особенного не произошло: она случайно встретилась с ним глазами, он улыбнулся. Потом она пошла к стойке за салфеткой и по пути задела его столик. Извинилась. Он сказал:
– Ничего страшного!
А потом:
– Меня зовут Сергей.
И ещё:
– Вы очень красивая, жаль, что такая грустная.
Лена спешно куда-то сбежала, и они проговорили минут двадцать – о городе, о книгах, о том, что весна в этом году ранняя. Она не сказала ему ни про Катю, ни про внука. Просто сидела и чувствовала, как оттаивают плечи. Как кровь бежит быстрее. Как в животе – не то тревога, не то радость.
Он попросил номер. Алёна, помедлив секунду, продиктовала. Уходя, он обернулся:
– Я позвоню. Не исчезайте.
Дома её ждала Катя – с отёчными ногами и требованием купить стерилизатор для бутылочек. Алёна прижимала телефон к груди и улыбалась. В ней, оказывается, ещё оставалось что-то живое и способное чувствовать.
***
Схватки начались ночью, Катя кричала, цеплялась за Алёнину руку и требовала, чтобы «всё прекратили». Алёна вызывала такси. В родильный зал её не пустили – Катя сама не захотела.
– Ты там будешь стоять и переживать, а я буду ещё больше из-за тебя нервничать, – сказала она капризным голосом, и Алёна осталась в коридоре.
Она просидела на жёстком стуле семь часов. За это время рассвело. Она смотрела в стену, пила больничный чай из автомата и думала о Сергее. Он звонил вчера, но нормально поговорить не получилось – Катя как раз закатила истерику из-за того, что не может найти любимые тапочки. Он написал: «Когда увидимся? Хочу отвезти тебя в одно место, там разливают лучший глинтвейн в городе». Алёна не ответила, потому что не знала, когда сможет вырваться.
Акушерка вышла в коридор:
– Бабушка, поздравляю, девочка. Три пятьсот, здоровенькая. Мама в порядке.
Бабушка.
Алёна заплакала. Она сама не поняла – от радости или от ужаса. Наверное, от всего сразу. Позвонила Лене, потом написала Сергею: «У меня родилась внучка». Он ответил почти мгновенно: «Поздравляю. И когда я смогу увидеть самую красивую бабушку на свете?» Она не знала, что ответить, поэтому просто убрала телефон.
***
Катя вернулась из роддома и легла на диван.
– Я после родов. Мне нужен покой, – сказала она, накрываясь пледом и включая сериал.
Малышка кричала по ночам. Алёна вставала каждые два часа, меняла подгузники, готовила смесь (молоко у Кати не пришло), качала, пела, плакала вместе с ней от бессилия. Она вспомнила всё: как держать, как купать, как обрабатывать пупок зелёнкой. Навыки, которые она надеялась забыть навсегда, вернулись за одну ночь.
Катя днём спала или гуляла с подружками:
– Мне нужно восстанавливаться, мам, ты же понимаешь?
Алёна понимала. Именно это бесило её больше всего. Она стала заложницей собственного понимания.
Сергей звонил каждый день. Она отвечала шёпотом, чтобы не разбудить ребёнка. Он рассказывал про выставку, про работу, про какую-то смешную историю с коллегой.
– Может, встретимся? – спросил он наконец. – Я уже забыл, как ты выглядишь.
– Я не могу, – сказала Алёна и зажала рот рукой. – У меня внучка. Катя… она без меня не справляется.
– А ты?
– Что – я?
– Ты сама справляешься? Или твоя жизнь уже не принадлежит тебе?
Она не нашлась с ответом.
Той же ночью, после очередного кормления, Алёна вышла на кухню. Катя сидела там – ела йогурт и листала соцсети. Глаза дочери были свежими, выспавшимися. Алёна вспомнила свои глаза после родов: красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами – тогда никто не пришёл помогать, она всё тащила одна.
– Кать, нам надо серьёзно поговорить.
– О чём?
– О том, кто мать этому ребёнку.
Катя медленно опустила ложку.
– Ты о чём, мам?
– Я о том, что я не могу так жить. Я не могу в свои годы снова не спать ночами. У меня есть… – она запнулась, – у меня тоже может быть жизнь. Я познакомилась с одним человеком, и не могу его потерять.
Катя отставила стаканчик и посмотрела на мать с удивлением.
– Познакомилась? Когда? Ты никуда не ходила.
– Это неважно. Важно, что я прошу тебя взять ответственность. Ты родила – ты и воспитывай. Я помогу, но я не буду главной. Я не буду вставать каждую ночь. Я не буду бросать всё ради…
– А ради кого ты нас бросишь? – перебила Катя. – Какого-то мужика? С которым ты только недавно познакомилась?
– Не ради мужика. Ради себя.
– Конечно, мам. Всё про тебя. Всегда всё было про тебя, – Катя встала, глаза её сузились. – Ты только притворялась хорошей матерью. А на самом деле ты ждала, когда я вырасту и можно будет, наконец, заняться собой. Ну давай, займись! А нас бросишь теперь, да?
Алёна смотрела на дочь и не узнавала её. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Она сама такую вырастила.
– Я не бросаю вас, – тихо сказала Алёна. – Но и себя я бросать больше не хочу.
Катя развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверь. Малышка в кроватке проснулась и заплакала.
Алёна постояла минуту, глядя в тёмное окно. Потом взяла телефон и написала Сергею: «Я хочу увидеться. Давай в субботу».
Она ещё не знала, как это будет. Не знала, что скажет Кате, с кем оставит ребёнка, выдержит ли её совесть это испытание. Но впервые за много лет она приняла решение в свою пользу.
***
В пятницу Алёна достала из шкафа платье. Не новое – купленное три года назад на корпоратив, ни разу не надетое. Она постирала его вручную, повесила сушиться на балкон и долго смотрела, как ветер треплет подол. Тёмно-синий, с тонким пояском. Когда-то он подчёркивал талию. Сейчас талия почти пропала, но что ж с того?
В субботу утром приготовила смесь на день, разложила по контейнерам, подписала: «12:00», «15:00», «18:00». Катя наблюдала за ней с дивана.
– Прямо инструкцию составила, – хмыкнула она. – Боишься, что я ребёнка голодом заморю?
– Боюсь, что ты забудешь, – спокойно ответила Алёна. – Ты вечно всё забываешь.
Катя ничего не сказала, только демонстративно отвернулась к стене.
В шесть часов вечера Алёна стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье сидело – может, чуть плотнее, чем раньше, но это было даже к лицу. Она подвела глаза, накрасила губы помадой. Руки немного дрожали.
В коридор вышла Катя с ребёнком на руках. Малышка спала, приоткрыв рот. Катя окинула мать взглядом – обиженным, злым.
– Ничего себе, – сказала она без улыбки. – Прямо невеста.
– Кать, не начинай.
– Я и не начинаю. Просто странно видеть тебя такой.
Алёна взяла сумку, проверила телефон. Сергей написал: «Я выехал. Жду на набережной. Волнуюсь, как мальчишка». Она улыбнулась, и Катя заметила эту улыбку.
– Ты правда уйдёшь? – голос дочери дрогнул. – А если она проснётся? А если ей станет плохо? А если я не справлюсь?
Алёна повернулась к ней. В груди что-то сжалось – то самое, материнское, которое сжималось каждый раз, когда Катя падала с велосипеда, болела, плакала. Оно требовало: останься, помоги, отложи себя на потом.
– Ты её мать, – сказала Алёна вслух. – Справишься.
– А если нет?
– Это твой ребёнок, не мой.
Катя молчала. Малышка завозилась у неё на руках, всхлипнула во сне и затихла.
– Ты эгоистка, – тихо сказала Катя.
– Да, – ответила Алёна. – Сегодня я эгоистка.
Она открыла дверь и шагнула за порог. Закрыла дверь медленно, аккуратно, чтобы не хлопнуть.
В подъезде было тихо. Она спустилась на два пролёта и остановилась. Прислонилась спиной к холодной стене.
Сверху донеслось – сначала тихий всхлип, потом громче. Малышка заплакала. И почти сразу – голос Кати, растерянный, резкий: «Ну тише, тише, что ты…»
Алёна зажмурилась.
Ноги сами просились назад. Тело помнило этот звук лучше, чем она сама. Плач ребёнка – сигнал тревоги, приказ бежать, спасать, брать на руки. Восемнадцать лет условный рефлекс работал безотказно. Сейчас он требовал: развернись, поднимись, возьми всё в свои руки.
Она не развернулась.
Достала телефон, открыла чат с Сергеем. Набрала: «Опаздываю на пять минут. Жди».
И пошла вниз.
На третьем этаже плач стал тише. На втором – стих совсем, или ей просто казалось, что стих, потому что сердце колотилось в ушах и заглушало всё. На первом она толкнула тяжёлую дверь и вышла на улицу.
Майский воздух ударил в лицо – влажный, тёплый, пахнущий тополиными почками и нагретым асфальтом. Во дворе кричали дети, где-то играла музыка, на лавочке сидели старухи и провожали её взглядами. Алёна шла быстро, почти бежала, и только на углу, за поворотом, позволила себе выдохнуть.
Телефон пискнул. Катя: «Всё норм. Она уснула».
Алёна прижала трубку к груди и почему-то всхлипнула.
На светофоре она поймала своё отражение в витрине аптеки. Женщина в синем платье, с прямой спиной, с размазанной тушью и блестящими глазами. Она ей понравилась.
Сергей ждал у парапета набережной. Заметил её издалека, махнул рукой, пошёл навстречу. В руке – лилии, её любимые цветы.
– Ты пришла!
– Я пришла, – ответила Алёна и взяла его под руку. – Ну что, где твой хвалёный глинтвейн?
Они пошли вдоль реки. Солнце светило, вода блестела, телефон в сумке молчал. Алёна знала, что вернётся. Знала, что дома её ждут пелёнки, смесь и дочь, которая так и не научилась быть взрослой. Но это будет потом.
А сейчас она просто шла рядом с мужчиной, который смотрел на неё не как на мать, не как на бабушку, а как на женщину. И этого было достаточно.
Пока достаточно.
