— Галина Антоновна, вы поймите, мы тут в чужой стране на чемоданах сидим! — голос невестки, резкий и высокий, пробивался сквозь помехи в динамике ноутбука. — А вы там в двух комнатах одна шикуете. По-человечески же просим, по-семейному.
Галина Антоновна машинально поправила очки, глядя на зернистое изображение на экране.
Сын, Леша, сидел чуть поодаль, опустив голову. Он не смотрел в камеру, только нервно вертел в руках зажигалку.
— Марина, деточка, — тихо начала Галина. — О каком шике ты говоришь? Это же общежитие бывшее. Секции. Я ж по одной комнате десять лет собирала, жилы рвала…
— Да какая разница, как вы их собирали! — Марина всплеснула руками, на мгновение закрыв собой весь обзор. — Сейчас это полноценная двушка. В центре города!
А Лешенька, ваш единственный сын, между прочим, должен на аренду ползарплаты отдавать? Где справедливость, я спрашиваю?
— Леш, ты хоть слово скажи, — Галина Антоновна перевела взгляд на сына. — Ты же знаешь, как мне эти метры достались. Ты же помнишь, как мы в одной комнатушке…
Алексей поднял глаза.
— Мам, ну что ты начинаешь? — буркнул он. — Вспомнила времена царя Гороха. Мир изменился.
Нам сейчас деньги нужны, понимаешь? У вас жилье все равно дешевеет с каждым днем. Завтра твои комнаты вообще за бесценок не продашь.
А так — поможешь нам на первый взнос, мы тут закрепимся. Тебе-то на дожитие и одной комнаты за глаза хватит. Куда тебе хоромы такие?
— На дожитие? Мне шестьдесят один год, Леша. Я еще работаю. Я еще жить хочу, а не доживать.
— Ой, началось! — Марина за кадром громко фыркнула. — Сразу в позу жертвы.
Леш, я же говорила, бесполезно. Она только о себе думает. А то, что внучка в съемном углу растет — это бабушку не колышет.
— Покажите мне Аленку, — попросила Галина, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Месяц уже не видела. Соскучилась так…
— Нечего на нее смотреть, — отрезал Алексей и резко протянул руку к камере. — Сначала реши, мать ты мне или нет.
Если нет — то и внучки у тебя нет. Счастливо оставаться в своих стенах.
Экран погас.
***
Галине Антоновне тогда было чуть за двадцать. Кончина мужа разделила жизнь на «до» и «после». Мотоцикл, мокрый асфальт, визг тормозов — и все, нет его…
Леше было всего два с половиной месяца, когда гроб опустили в землю.
Своего жилья не было. Снимали времянку у вредной старухи на окраине. Денег не хватало катастрофически.
Галина металась между пеленками и поисками хоть какой-то подработки, но долг за аренду рос.
— Выметайся, — сказала хозяйка в один из дождливых октябрьских вечеров. — У меня племянник приезжает, ему жить негде. А твои слезы мне в карман не положить.
— Побойтесь бога, — взмолилась Галина, прижимая к себе спящего младенца. — На улице ливень. Куда я с ним? Нам же идти некуда!
— Не мои проблемы. Иди к матери, к подругам… Куда хочешь.
Галина не успела опомниться, как ее нехитрые пожитки оказались во дворе.
Хозяйка с сыном-алкашом вытащили все: старый диван, шкаф, который еще от родителей остался, мешки с одеждой.
Все это летело прямо в грязь, под тяжелые капли осеннего дождя.
Она стояла посреди двора, накрыв коляску своим старым пальто. Вода затекала за шиворот, сапоги промокли насквозь.
Она смотрела, как разбухает ДСП у шкафа, как пропитывается грязной жижей обивка дивана.
Выжил только старый «ЗиЛ» — холодильник, который она успела накрыть куском клеенки. Остальное превратилось в хлам за одну ночь.
Тогда она не плакала. Горло перехватило так, что даже кричать не получалось.
Она просто стояла и смотрела на темные окна времянки, в которых только что была ее жизнь.
— Ничего, Лешенька, — шептала она сыну, который проснулся и начал тихо похныкивать. — Ничего, маленький. Мы выберемся. Мама сильная, мама все сделает.
Потом были годы, которые слились в одну бесконечную серую полосу.
Три работы. Утром — уборка в подъездах, днем — работа на заводе, вечером — шитье на заказ, пока глаза не начинали болеть так, что свет казался колючим.
Она не вышла замуж, хотя звали. Боялась.
— Галь, ну посмотри на Игоря, — уговаривала подруга. — Мужик надежный, непьющий. Тебе же легче будет. Одной сына поднимать — с ума сойти можно.
— Нет, — отрезала Галина. — А ну как обидит Лешку? Мачехи-отчимы — это всегда лотерея.
У моего сына должна быть только мать, которая за него горой. Я справлюсь.
И она справлялась. Каждая копейка шла в дело. Она научилась экономить на всем: перешивала свои старые платья в рубашки для сына, варила суп из одной куриной спинки на три дня.
Главной целью стала крыша над головой. Своя.
Сначала удалось выкупить одну комнату в секционном общежитии. Это была победа.
Шесть человек на одну кухню, общая душевая, вечные крики за стеной — но это было свое жилье.
Галина, когда сделка прошла, заперлась в этой комнате, обняла подросшего Лешу и впервые за долгое время разрыдалась.
Потом, спустя годы, освободилась вторая комната. К тому времени она уже работала мастером на участке, зарплата стала чуть выше.
Брала кредиты, отдавала, снова брала. Леша рос, и ей хотелось, чтобы у него был свой угол.
***
— Мам, ты чего в темноте сидишь? — Леша зашел в комнату. Ему тогда было семнадцать, он только окончил школу.
— Да так, сынок, задумалась. Смотри, я документы оформила. Теперь обе комнаты наши. Сделаем перепланировку, будет как настоящая квартира. Двухкомнатная!
— Круто, — Леша зевнул, уткнувшись в телефон. — Слушай, мам, мне тут кроссовки нужны новые. Те, что ты купила — они …, пацаны засмеют.
Галина вздохнула. Она не понимала, почему он стал таким холодным.
Она отдавала ему все лучшее: кусок мяса побольше — Леше, новые джинсы — Леше. Сама ходила в одном пальто десять лет, подшивая рукава и меняя пуговицы.
В восемнадцать он огорошил ее известием:
— Я женюсь. Света беременна.
— Как женишься? — Галина Антоновна чуть не выронила тарелку. — Леша, тебе учиться надо! На что вы жить будете?
— А здесь и будем жить. Квартира же большая теперь. Места всем хватит. Ты же сама говорила — это для меня.
Двенадцать лет они прожили вместе. Света была тихой, никогда не возникала и ни мужу, ни свекрови не перечила.
Жили небогато, Леша перебивался случайными заработками, не задерживаясь ни на одной работе дольше полугода.
Галина Антоновна продолжала тянуть лямку — теперь уже за троих. Платила за свет, покупала продукты, одевала внука от первого брака.
А потом все рухнуло. Света ушла, Леша запил, а через полгода вдруг сорвался и уехал за границу. Сказал, что здесь ловить нечего, а он достоин лучшей жизни.
Галина Антоновна осталась одна. Выкупила последнюю комнату в секции, окончательно превратив свое жилье в уютную, хоть и скромную двухкомнатную квартиру.
Ей было пятьдесят три. Она наконец-то могла выдохнуть. Купила новый диван — взамен того, что сгнил под дождем тридцать лет назад, повесила красивые шторы.
А потом в жизни Алексея появилась Марина.
***
Телефон на столе зажужжал, и Галина Антоновна вздрогнула — сын прислал смс.
«Мать, я жду ответа. Мы нашли вариант тут, в пригороде. Хороший домик, сад. Маринке нравится. Нужно сорок тысяч долларов.
Твои комнаты сейчас по рынку примерно так и стоят.
Если не продашь — не пиши мне больше. Нам такая ба…бка не нужна, которая на своих метрах чахнет, когда дети по углам скитаются.
Ты эго..истка. Всегда такой была. Всю жизнь меня своими трудностями попрекала, а теперь, когда реально помочь надо — в кусты?»
Галина Антоновна перечитала сообщение три раза. Эго..истка… Вот оно как…
Всю жизнь она бежала, карабкалась, цеплялась зубами за возможность обеспечить сына. А теперь выяснилось, что она — эгоистка.
Зашла соседка.
— Галочка, ты чего не спишь? Свет горит. Опять со своими воевала?
— Опять, Вера, — Галина отошла, пропуская подругу. — Продать все требуют. Говорят, зачем мне на дожитие такие хоромы.
Вера Петровна прошла на кухню, тяжело опустилась на табурет.
— Ишь ты, «на дожитие». А они не подумали, где ты жить будешь? Куда пойдешь?
— Сын говорит, что это мои проблемы. Мол, жилье здесь дешевеет, надо успеть вытащить деньги, пока не обесценились комнаты совсем.
— А ты?
— А я боюсь, Вера. Мне шестьдесят один. Кому я нужна без угла? Если я сейчас эти деньги отдам — я их больше не увижу. И сына не увижу.
Марина его так накрутила, что он меня за человека не считает.
— Не вздумай, Галя, — Вера погрозила пальцем. — Не вздумай. Знаю я такие истории. Сначала «мамочка, помоги», а потом — «ой, у нас места нет, поживи в пристройке».
Вспомни, как ты эти стены покупала. Как мы с тобой обои клеили в девяностых, когда жрать нечего было.
— Помню, — Галина Антоновна села напротив. — Все помню. И дождь тот помню, и как Лешку в одеяло кутала.
Я ведь для него жила, Вера. Каждую копейку ему.
Думала, вырастет — опорой будет. А вырос… потребитель.
— Это мы сами их такими сделали, — вздохнула Вера. — Все лучшее детям, все под хвост.
Они и привыкли, что мать перебьется. Пока все тянет — мать хорошая. Как только силы кончились — «не хочу тебя знать».
В кармане халата снова пискнул телефон. Галина достала его.
«Не хочу тебя знать, ты мне не мать. Забудь этот номер. Внучку не увидишь. Живи и радуйся. Померла ты для нас».
Галина Антоновна медленно убрала телефон в карман.
— Что там? — осторожно спросила Вера.
— Сказал, что я померла для него….
— Господи… — Вера перекрестилась. — Родной сын такое написал?
— Родной. Самый родной. За которого я жизнь готова была отдать.
Знаешь, Вер, я ведь столько лет боялась… Сначала боялась, что хозяйка придет и выгонит, потом боялась, что денег на хлеб не хватит.
Боялась, что Леше будет плохо.
А сейчас… сейчас мне первый раз в жизни не страшно.
— Почему?
— Потому что терять больше нечего. Сын ушел. Внучку отобрали. Только стены эти и остались…
***
Мать с сыном общаться перестали. Через полгода Леша сменил номер, и связь окончательно прервалась.
Марина продолжала писать ядовитые комментарии в социальных сетях, пока Галина Антоновна не закрыла свои профили от посторонних.
Галина Антоновна проживет в своей «двушке» еще много лет. Она займется разведением фиалок, которые заполнят все подоконники в обеих комнатах.
Хобби превратится в заработок.
Выбор сына Галина Антоновна примет и навязываться ему не будет. В жизни ведь так бывает… Родители порой не нужны своим взрослым детям…
