Костя проснулся в час дня.
Телефон показал три пропущенных от мамы, уведомления из соцсетей и еще из пяти приложений, где он даже не помнил, зачем регистрировался.
Костя пролистал все по диагонали, зевнул и снова уткнулся в экран.
В комнате было темно. Невозможно было понять – утро сейчас, день или вечер. Пахло носками, вчерашней пиццей и застоявшимся воздухом. На столе – гора немытой посуды, на полу – куча шмоток, в углу – гитара, на которой Костя не играл уже очень давно.
Он лежал на кровати, продолжая листать ленту. Там кто-то путешествовал, кто-то женился, кто-то покупал машины, кто-то просто жил.
Костя смотрел на них и чувствовал… ничего. Вообще ничего. Ни зависти, ни злости, ни желания. Это был просто бесконечный скроллинг, в котором незаметно растворялось время.
– Костя! – дверь приоткрылась, заглянула мама. – Спишь еще?
– Не сплю.
– Вставай, поешь. Я на смену ухожу, вернусь поздно.
– Ага.
– Костя, – она вошла, посмотрела на него с тем особенным выражением лица, от которого хотелось выть, – ты бы хоть на улицу вышел, проветрился.
– Угу.
– И посуду помой. У тебя тут уже мухи завелись.
– Угу.
Мама вздохнула и ушла. Костя слышал, как хлопнула входная дверь, и снова наступила тишина.
Прошло еще два часа.
Захотелось есть. Костя встал, прошаркал на кухню, открыл холодильник. Там было пусто. Мама, видимо, не успела купить продукты.
Костя нашел в хлебнице половину батона, намазал маслом, съел стоя, запивая холодным, противным чаем, вкуса которого толком даже не почувствовал.
Ему было все равно…
***
Вернулся в комнату, снова лег. Взял телефон.
Так прошел еще один день…
И так уже почти год…
***
Он провалился в это состояние не сразу. После университета были попытки найти работу, были собеседования, были отказы.
Потом появились мысли: «А почему я должен пахать за копейки, если у меня диплом?»
Потом: «Да пошли вы все, отдохну и подумаю о будущем».
«Отдых» затянулся.
Костя не пил, не кололся, не буянил. Он просто лежал. Листал ленту, смотрел ютуб, играл в танчики, листал ленту, смотрел ютуб, играл в танчики. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.
Друзья звали гулять – он отказывался. Девушка позвонила несколько раз и перестала.
Мама сначала ругалась, потом плакала, потом махнула рукой.
Отец, который жил отдельно, звонил раз в месяц и спрашивал: «Ну что, одумался?» Костя отвечал: «Ага», и они прощались.
Иногда, редко, он ловил себя на мысли, что жизнь уходит из него. Понемногу, по чуть-чуть, каждый день. Мысль была слабой, вялой и совершенно неспособной поднять его с кровати.
Костя стал прозрачным. Невидимым. Иногда ему казалось, что он уже умер, просто тело еще не знает об этом…
***
В тот день ему не спалось.
Он ворочался с боку на бок, телефон надоел, голова гудела. Встал в три ночи, вышел на балкон. Весна уже набирала силу, пахло талым снегом и сыростью. Во дворе – ни души. Только фонари светили тусклым оранжевым светом.
И вдруг Костя услышал музыку.
Кто-то играл на пианино. Старом, расстроенном, но играл так, что мурашки бежали по телу.
Костя замер. Вслушался.
Играли снизу. Из квартиры на первом этаже, где жила баба Рая.
Костя знал ее. Восьмидесятилетняя старуха, худая, сгорбленная, вечно в платке. Она сидела на лавочке у подъезда, когда погода позволяла, и смотрела перед собой. Иногда здоровалась с ним, говорила что-то вроде:
– Здоров будь, Костя.
Он кивал и проходил мимо.
Чтобы она играла на пианино – такого Костя никогда не слышал…
Музыка лилась и лилась. Костя стоял на балконе, мерз, но не уходил – слушал.
Внутри шевелились какие-то давно забытые чувства.
***
Утром, в девять (для него это была катастрофическая рань!) Костя вышел во двор, сел на лавочку.
Бабы Раи еще не было. Он сидел, дышал воздухом, смотрел на голубей.
Около десяти показалась старуха. Она уже шла из магазина!
С палочкой, в платке, с авоськой в руке. Увидела Костю, остановилась.
– Костя?! Ты?!
– Я.
– Чего не спишь? Обычно до обеда дрыхнешь.
– Не спится.
Она посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. Так, будто видела насквозь.
– Слышал, как я ночью играла?
Костя кивнул.
– Понравилось?
– Красиво, – сказал Костя. И сам удивился, потому что давно не произносил этого слова.
Баба Рая усмехнулась. Села рядом. Авоську поставила на землю.
– Это я для себя играю. Для души. И мне уже все равно, слышит кто, али нет. А ты, я так понимаю, тоже для себя живешь, и света белого не видишь.
– Вижу, – буркнул Костя.
– Где видишь? В телефоне? – старушка покачала головой. – Так там же все ненастоящее. Мертвое. А живое мимо проходит.
Весна на дворе. Видишь, как солнце светит?
Костя посмотрел на солнце. Оно и правда светило. Ярко, по-весеннему, слепило глаза.
– Вижу, – сказал он.
– А ночью – звезды… Видел когда-нибудь? Я иногда специально выхожу, чтобы на них посмотреть. Думаю… сколько их… и все горят. И мне как-то спокойно. И радостно.
– А чего не спите? – спросил Костя.
Баба Рая помолчала.
– А ко мне, милый, сон не всегда идет. Войну помню. Как немцы пришли, как мамку убили, как мы с сестрой в погребе прятались. Как потом голод был, холод. Все помню. Ночью все это само в голову лезет.
Костя смотрел на старушку и не знал, что сказать. Он никогда не видел войны. Он вообще ничего не видел, кроме своего телефона.
– И как вы живете после всего этого? – спросил он.
– А что, помирать? – удивилась баба Рая. – Ну уж нет! Я хочу жить! Солнышку радоваться, внукам, пианину этому старому. Я все еще живая, Костя! А вот ты… Ты – мертвый.
– Почему это? – обиделся парень.
– А потому. Лежишь целыми днями, в экран смотришь, никуда не ходишь, ничего не хочешь. Дышишь? Дышишь. Сердце бьется? Бьется. А душа – спит. Или уже умерла. Я таких много видела. Особенно после войны. Некоторые тоже ложились и не вставали. Жить не хотели. А я хотела. Я, Костя, жизнь свою – выгрызла! Зубами выгрызла. И тебе советую.
Она встала, опираясь на палочку.
– Помоги-ка мне сумку донести до квартиры, а то тяжело.
Костя растерялся.
– Ну чего сидишь? Вставай, если живой.
Костя встал. Взял сумку. Она и правда оказалась тяжелой – картошка, лук, еще что-то.
Они пошли к подъезду. Баба Рая шла медленно, аккуратно переставляя палочку. Костя плелся сзади.
– Заходи, – коротко бросила она у двери. – Я тебе пирожков дам. Напекла с утра.
– Да не надо…
– Заходи, кому говорят.
Он зашел.
В квартире пахло стариной, лекарствами и еще чем-то неуловимым. На стенах – фотографии в рамках, на комоде – статуэтки, в углу – то самое пианино, старое, обшарпанное, с пожелтевшими клавишами.
– Садись, – баба Рая указала на стул. – Чаевничать будем.
Она налила чай в стаканы с подстаканниками. Вытащила из духовки противень с пирожками.
– Ешь. С капустой, с картошкой, с яйцом. Вкусно?
Костя откусил. Пирожок таял во рту.
– Вкусно, – сказал он удивленно.
– То-то же, – усмехнулась баба Рая. – А то вы со своими фотками еды в телефоне настоящий вкус совсем забыли…
Костя промолчал.
– Может, сыграете? – спросил он вдруг. – Как ночью.
Баба Рая посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала, подошла к пианино. Села. Положила руки на клавиши.
– Это я для мужа играю, – тихо сказала она. – Он после войны погиб. Молодой совсем. Я ему обещала, что буду играть, пока жива. Вот и играю.
Она заиграла. Ту самую мелодию, что Костя слышал ночью. Грустную, тягучую, пронзительную.
Он сидел, смотрел на ее сгорбленную спину, на руки с узловатыми пальцами, которые летали по клавишам, и чувствовал, как его внутренний лед, который долго-долго копился, начинает таять.
Когда стало тихо, Костя выдохнул:
– Спасибо…
– На здоровье, – она повернулась. Заходи еще, Костя. Живые люди должны навещать друг друга…
***
И Костя навещал.
Сначала редко, потом чаще. Помогал бабе Рае с сумками, чинил кран, однажды прибил полку.
Старушка поила его чаем, кормила пирожками, рассказывала про войну, про мужа, про жизнь.
– Знаешь, – сказала однажды, – когда мужа не стало, я ведь тоже могла лечь и даже помереть. Но я только недельку полежала. А потом поднялась.
Поняла: все, что у нас есть в жизни – это один день! Сегодня! И прожить этот день нужно как последний! Что я и делаю…
***
Через месяц Костя устроился на работу. Курьером. Развозил продукты по городу. Не ахти, конечно, работа, но все-таки.
Для начала – самое то.
Это Костя так объяснял, когда все удивлялись его выбору.
***
А через год бабы Раи не стало.
Она ушла тихо, во сне.
С улыбкой на устах.
Никого не потревожила, не напрягла.
Костя пришел на похороны. Стоял в стороне, смотрел на гроб, на венки, на старушек, которые пришли проститься.
И на пианино…
Оно стояло в углу, покрытое легким слоем пыли…
Костя открыл крышку.
Он не умел играть. Просто касался пальцами клавиш, и они издавали одиночные печальные звуки.
А Костя слышал внутри себя ту самую мелодию…
Он даже стал ее тихонько напевать.
– Откуда знаешь? – спросила какая-то женщина.
– Баба Рая научила, – проговорил Костя, – жить научила…
