Столик был на троих. Я заметила это сразу – три прибора, три салфетки, три бокала. И спросила:
– Егор, кого мы ждём?
Он не посмотрел на меня. Поправил вилку, которая и так лежала ровно.
– Придёт один человек. Ты должна его выслушать.
Я хотела переспросить, но он поднял руку – подожди. Так делают, когда объяснять бесполезно. Или когда объяснение всё испортит.
Пятнадцать лет вместе. Я думала, что знаю этого мужчину. Знаю, как он пьёт кофе – обжигающим, в два глотка. Знаю, что перед важным разговором он чуть опускает подбородок, будто наклоняется к тебе, хотя сидит на месте. Привычка высокого человека, ставшая частью характера.
Сейчас подбородок был опущен.
– Егор.
– Рита, пожалуйста.
Голос ровный, монотонный, как у диктора, читающего сводку. Так он говорит, когда волнуется. И это я тоже знала.
Третий стул стоял пустой. Я смотрела на него и не могла понять – кого мне бояться. Начальника, которого он не предупредил об увольнении? Врача с плохими новостями? Женщину?
На секунду стало холодно. Неужели женщину.
Нашу годовщину он выбрал для этого?
Я перевела взгляд на окно. За стеклом проезжали машины, блестел мокрый асфальт. Ресторан был небольшой, итальянский, на углу улицы, где мы когда-то гуляли в первый год после свадьбы. Егор выбрал его сам. Я не участвовала – он позвонил на прошлой неделе и сказал: в субботу в семь, я забронировал. Я не спорила. Пятнадцать лет – дата серьёзная.
Но три прибора.
Я крутила кольцо на правой руке. Обручальное, тонкое, с маленькой царапиной на внутренней стороне. Егор надел его мне в ЗАГСе в две тысячи одиннадцатом. Мне тогда было двадцать девять, Ульяне – четыре. Она стояла рядом в белом платьице и держала воздушный шарик. Шарик был красный. Расписались быстро, потом посидели в кафе, пять человек – мы, Ульяна, моя сестра Света и мама Егора. Никакого размаха. Зато по-настоящему.
И вот – пятнадцать лет. Три прибора. Пустой стул.
***
Утро началось нормально. Даже хорошо – Егор принёс завтрак в постель. Яичница, тост, кофе в моей чашке с отбитой ручкой, которую я не выбрасывала уже семь лет. Он поставил поднос, сел рядом, погладил меня по волосам. Ничего лишнего. Просто – с днём нас.
Я улыбнулась. Потом он ушёл на кухню, а я услышала, как он говорит по телефону. Тихо, в коридоре. И когда я вышла – повесил трубку.
За последний месяц это случалось раза три. Может, четыре. Я не считала. Я старалась не считать. Но каждый раз замечала одно и то же: он видит, что я рядом, и разговор обрывается. Не плавно – рывком. Будто выключает радио, в котором передавали что-то не для моих ушей.
Я не спрашивала. Мне было сорок четыре, не двадцать. Я знала, что вопросы иногда приносят ответы, к которым ты не готова.
Стояла в дверном проёме кухни, облокотившись на косяк. Привычка – наблюдать, контролировать, ничего не упускать. Восемнадцать лет школьной медсестрой: научишься замечать каждый чих, каждую ссадину, каждую температуру. Дети приходили с разбитыми коленками, а я видела по глазам, кого обижают на перемене. Профессиональная деформация. За пределами школы она работала точно так же – только уже не помогала, а мешала.
Егор мыл сковородку. Рукава закатаны, вода громко бьёт о металл. Обернулся, увидел меня, улыбнулся. Обычная улыбка. Ничего подозрительного.
А мне уже было подозрительно всё.
Я вернулась в комнату. Села на кровать. Взгляд зацепился за полку над телевизором. Раньше там стояли фигурки из киндер-сюрпризов – бегемотики, целая коллекция. Мы с Ульяной собирали их, когда ей было лет семь-восемь. Покупали шоколадные яйца каждую субботу, разворачивали капсулу – и если бегемотик, то мы обе визжали от восторга. Если не бегемотик – ну ладно, тоже неплохо. Но бегемотик – это было счастье.
Я помнила, как Ульяна расставляла их на полке по цветам. Фиолетовые – слева, зелёные – посередине, жёлтые – справа. Иногда переставляла. Иногда разговаривала с ними. Один – фиолетовый, с откусанным ухом – был любимый. Ульяна грызла его, когда смотрела мультики. Я сто раз говорила – не грызи, испортишь. Она не слушала. Бегемотик остался без уха, а Ульяна повесила его на связку ключей. «Это мой талисман, мам».
Сейчас полка пустая. Ульяна забрала коллекцию, когда уезжала. Всю, кроме этого – фиолетового. Его она не нашла.
Три года. Три года я смотрела на эту пустую полку.
Ульяне сейчас девятнадцать. Живёт в Туботе у моей сестры Светы. Учится в колледже на бухгалтера. Звонит на Новый год и на восьмое марта. Вежливая, короткая, стерильная – как бинт, которым она перевязала то, что было между нами. Не лечила – просто закрыла, чтобы не видно.
Я знала, что сама виновата. Знала и ничего не могла с этим сделать. Потому что между «знать» и «исправить» – пропасть, через которую я не умела строить мосты. Я умела контролировать. Проверять. Следить. Бояться. А мосты – нет.
Когда Ульяне было шестнадцать, я запретила ей поехать с классом на осенние каникулы. Там был автобус, ночёвка на какой-то базе отдыха, двое мальчишек, которые мне не нравились, и учительница, которая курила на переменах. Я сказала – нет. Ульяна сказала – ты мне не доверяешь. Я сказала – я тебя берегу. Она сказала – ты меня душишь.
А потом ушла к себе, хлопнула дверью. Я сидела на кухне и думала – перебесится. Подростки все такие. Завтра остынет, послезавтра забудет.
В ту ночь она ушла. Я проснулась в три часа – не от звука, а от тишины. Бывает такая тишина, когда чувствуешь: что-то не так. Зашла в её комнату – пустая кровать, распахнутое окно. Мы жили на четвёртом этаже, но снаружи была пожарная лестница. Она спустилась по ней.
Рюкзак со шкафа исчез. Зарядка от телефона – тоже. Значит, не порыв – она собралась.
До утра я не спала. Егор объехал район, позвонил в полицию. А в семь утра позвонила Света. Ульяна у неё. Приехала ночью. Как – не объяснила. Просто – она здесь, она в порядке, не кричи.
Я и не кричала. Я вообще не могла говорить. Стояла в прихожей с телефоном у уха и молчала, а Света повторяла – Рит, ты слышишь? Рит?
С тех пор дочь жила в Туботе. Сначала я думала – вернётся через неделю. Потом через месяц. Потом перестала думать о сроках. И начала составлять список того, что я сделала не так.
Список получился длинным. Проверка уроков до десятого класса. Звонки каждые два часа, когда она гуляла. Запрет на ночёвки у подруг. Проверка телефона, пока она спала. Однажды я прочитала её переписку с мальчиком из параллельного класса. Ничего страшного – обычные разговоры, смайлики, видео с котами. Но Ульяна узнала и неделю со мной не разговаривала. Ей было пятнадцать. Я думала – это мелочь. А для неё это было предательство.
Я же медсестра. Я умею замечать симптомы. Но собственную болезнь не заметила. Или заметила – и решила, что пройдёт само.
Перед выходом из квартиры я по привычке проверила замок на входной двери. Дважды повернула ключ, подёргала ручку. Убедилась. Потом ещё раз подёргала – на всякий случай. Это тоже привычка: контролировать то, что можно запереть. Людей запереть нельзя. Ульяна это доказала.
Егор ждал у машины. Открыл мне дверь.
– Красивая, – сказал он.
Я надела платье, которое купила в прошлом году и ни разу не доставала. Тёмно-зелёное, с пуговицами до горла. Подумала – годовщина же. Надо хотя бы выглядеть, как человек, у которого всё хорошо.
По дороге молчали. Обычное наше молчание – не тяжёлое, не холодное. Просто два человека, которые давно научились сидеть рядом без слов. Егор вёл ровно, поворотник включал заранее. Под пятьдесят, а водит, как курсант на экзамене. Аккуратный. Надёжный. Предсказуемый.
Или я так думала.
В ресторане он попросил столик у окна. Уже забронированный. Три прибора.
И вот тут у меня всё сжалось внутри.
***
Борис Палыч вошёл ровно в семь. Я запомнила – ровно, потому что посмотрела на часы за секунду до того, как дверь открылась.
Немолодой мужчина. За пятьдесят, ближе к шестидесяти. Высокий, широкоплечий, но без грузности – скорее жилистый, подсушенный дорогой. Загорелая шея с чёткой V-образной линией от ворота – ниже линии кожа заметно светлее, будто он всю жизнь проводил на солнце в одной и той же расстёгнутой рубашке. На нём и сейчас была такая же – светлая, явно новая, но сидела неловко, как будто он купил её сегодня утром. Или достал из пакета, в котором она пролежала несколько лет.
Он подошёл к столику. Шёл не быстро и не медленно – основательно. Так ходят люди, привыкшие к длинным расстояниям. Посмотрел на Егора, потом на меня.
– Здравствуйте, Маргарита.
Он знал моё имя. Я его – нет.
Я оглянулась на Егора. Тот кивнул. Привстал, пожал мужчине руку.
– Садитесь, Борис Палыч. Спасибо, что приехали.
– Из Тубота ехал, – сказал тот, садясь на третий стул. Аккуратно, будто боялся что-то нарушить. – Пробок не было. Раньше приехал, посидел в машине. Не хотел торопить.
Руки он положил на стол. Ладони широкие, пальцы с грубой, потрескавшейся кожей. Рабочие, привыкшие крутить руль по десять часов в день.
– Я не понимаю, – сказала я. – Егор, объясни.
– Борис Палыч расскажет сам. Я только попрошу – выслушай до конца.
Мужчина улыбнулся – правый угол рта поднялся заметно выше левого, и от этого улыбка вышла немного виноватой. Как будто он заранее извинялся за то, что собирался рассказать.
– Я дальнобойщик, – начал он. – Двадцать два года за рулём. Вы меня не знаете. И я бы не стал вас беспокоить, но ваш муж меня нашёл и попросил приехать. Я подумал – если человек два месяца ищет незнакомого дальнобойщика, значит, ему это на самом деле нужно.
Он замолчал. Подождал, пока официантка поставит перед ним чай. Размешал сахар. Звякнула ложечка. Обычный звук, но в тишине за нашим столом он прозвучал громко.
– Три года назад, в октябре, я ехал по трассе М2. Ночной рейс, обычный – вёз электрику из столицы в Тубот. Где-то между Серповым и Туботом, на прямом участке, около двух часов ночи, я увидел на обочине человека.
Я слушала. Ещё не понимала, какое это имеет отношение ко мне.
– Девочка. Лет шестнадцати. В осенней куртке, с рюкзаком. Стояла на обочине и махала рукой.
Сердце ударило один раз – сильно, гулко, как будто стукнули кулаком в дверь изнутри.
Октябрь. Три года назад. Шестнадцать лет. Трасса М2.
Рита, не надо. Не слушай дальше. Встань и уйди.
Но я осталась.
– Я остановился, – продолжал Борис Палыч. – Понимаете, я не мог проехать мимо. Два часа ночи, холодина, начало октября – днём ещё тепло, а ночью уже три-четыре градуса. Трасса пустая, фонарей нет. И девочка. Одна. Любой бы остановился. Ну, я надеюсь, что любой.
Он снова размешал сахар. Хотя размешивать было уже нечего.
– Я открыл дверь кабины. Спросил – ты куда, дочка? Она сказала – в Тубот. К тёте. Я спросил – а родители знают? Она не ответила. Просто стояла на подножке и смотрела на меня. И я понял – не знают.
Борис Палыч помолчал. Вздохнул.
– Я пустил её в кабину. Она забралась, захлопнула дверь и только тогда заплакала. Тихо, без звука – просто слёзы по щекам, и всё. Как будто звук внутри выключили, а картинка осталась.
Я сидела неподвижно. Егор рядом, но я его не видела. Видела только этого человека напротив – его виноватую улыбку, его грубые руки, его чашку чая.
– Я не знал, что делать, – сказал Борис Палыч. – У меня нет детей. Жена ушла давно, семью не завёл. Я дальнобойщик, у меня дом под Туботом, кот и огород. Я умею считать километры, не засыпать за рулём и менять колесо за двенадцать минут. А что делать с плачущей девочкой в кабине – понятия не имел.
Он покрутил чашку на блюдце.
– Но я не поехал. Заглушил двигатель и просто сидел рядом. Молча. Минут десять она плакала, потом перестала. Вытерла лицо рукавом куртки. И я спросил – что случилось?
Мне хотелось встать и уйти. Прямо сейчас, не дослушав. Потому что я уже понимала, о какой девочке он говорит. И то, что он расскажет дальше, было тем, к чему я не готовилась ни одну из тысячи ста ночей, прошедших с того октября.
Но Егор попросил – выслушай. И я слушала.
– Она рассказала, что поссорилась с мамой, – сказал Борис Палыч. – Я не запоминал детали – что-то про поездку с классом, про запрет. Но дело было не в этом. Видно же – не из-за одной поездки человек уходит ночью из дома.
Он посмотрел на меня. Не осуждающе – скорее осторожно. Как смотрят на человека, которому сейчас станет больно.
– Она говорила про маму. Что дома нельзя ничего – ни шагу без разрешения. Что за каждую ошибку – выговор, за каждую мелочь – допрос. Я слушал и думал – ну, строгая мать, бывает. Это же не преступление. Мало ли кто как воспитывает. Но потом она сказала вещь, от которой я… – он запнулся. Потёр переносицу. – В общем, я до сих пор это вспоминаю.
Тишина. За соседним столиком чокнулись бокалами. Кто-то засмеялся. А у нас – тишина.
– Она сказала: «Мама хочет, чтобы я была идеальной. А я не могу. Всё, что я делаю – не так. Она не злая. Она старается. Я вижу, как она старается, как хочет для меня лучшего. И от этого ещё хуже. Потому что я не могу дать ей то, что она хочет. Мама хочет идеальную дочь – а я не идеальная. И каждый раз, когда я это понимаю, мне хочется стать невидимой».
Борис Палыч замолчал. Официантка прошла мимо с подносом. Ресторан жил обычной жизнью. А я сидела и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
Не от запретов. Она убежала от ощущения, что не дотягивает. Что мама старается – а она не может быть достаточно хорошей для этой мамы. И это было больнее любого крика, любой ссоры, любого хлопка дверью.
Я сжала руки под столом. Пальцы побелели. Кожа на них сухая, с трещинками у ногтей – от антисептика. Восемнадцать лет. Но сейчас эти руки казались чужими.
Моя дочь стояла ночью на обочине трассы. Одна. В шестнадцать лет. Голосовала на дороге, где мог остановиться кто угодно. И я не знала. Всё это время не знала.
Я думала – она села в электричку. Или вызвала такси. Или попросила подругу. Я не спрашивала подробностей – мне хватало того, что она жива и у Светы. Я берегла себя от подробностей. Потому что подробности могли оказаться именно такими, как сейчас.
– Я сказал ей, – продолжал Борис Палыч, – что ловить машину ночью нельзя. Что остановиться мог кто угодно. Что ей повезло. Она кивнула. Она это понимала. Но ей было всё равно. Знаете, бывает такое состояние – когда внутри пусто и страх не работает. Когда человеку наплевать, что с ним будет. Она была в таком. И это меня напугало сильнее, чем если бы она кричала.
Он отпил чай. Поставил чашку обратно.
– Я спросил номер тёти. Ульяна продиктовала по памяти. Я позвонил со своего телефона. Тётя ответила сразу – не спала. Я объяснил, кто я. Тётя сказала – Бога ради, везите её, я жду. До города оставалось минут сорок. Я завёл мотор.
Борис Палыч допил остаток.
– По дороге она молчала. Смотрела в окно. Я не лез с разговорами – включил печку, она же замёрзла. И один раз она вдруг сказала: «Спасибо, что остановились». А я ответил: «Ты бы тоже остановилась». Она посмотрела на меня и улыбнулась. Первый раз за всю ночь.
Он посмотрел на меня – прямо, открыто.
– Я довёз до подъезда. Тётя вышла. Ульяна обернулась, сказала – спасибо, дядь Борь. Дверь подъезда закрылась. Я подождал, пока зажёгся свет на третьем этаже. Дошла. И поехал дальше по маршруту.
Борис Палыч полез в карман пиджака. Пиджак тоже был явно непривычный – слишком узкий в плечах, рукава коротковаты. Человек, который носит спецовку и ватник, надел пиджак ради этого вечера. Специально оделся. Специально приехал из Тубота. Потому что совесть не давала покоя.
И достал маленькую пластиковую фигурку.
Фиолетовый бегемотик. С откусанным ухом.
Я перестала дышать.
– Она забыла в кабине, – сказал Борис Палыч. – На связке ключей. Ключи я тёте передал утром – заехал специально, они выпали между сиденьями. А эту штуку не заметил сразу. Нашёл через неделю – застряла в щели у рычага. Маленькая, незаметная.
Он положил бегемотика на стол. Между своей чашкой и моей тарелкой. Фиолетовый пластик. Кривоухий.
– Каждый рейс открывал бардачок – а он лежит, – сказал Борис Палыч тихо. – И каждый раз думал: как она там, эта девочка? Добралась ли. Учится ли. Всё ли хорошо дома. Хотел вернуть, но кому? Я потом телефон сменил, номер тёти и потерялся. А потом ваш муж написал мне. И я обрадовался, честное слово. Потому что совесть грызла – чужая вещь, а вернуть не могу.
Я не плакала. Мне казалось, что слёзы застряли где-то внутри, как этот бегемотик в щели у рычага. Не потому что сдерживалась – потому что тело замерло. Так бывает, когда удар слишком сильный – и вместо боли сначала тишина.
Борис Палыч поднялся. Одёрнул пиджак. Посмотрел на Егора.
– Ну вот. Рассказал. Как просили.
Егор встал, пожал ему руку обеими ладонями. Долго, крепко.
– Спасибо, Борис Палыч. Вы даже не представляете.
– Да бросьте, – тот махнул рукой. – Мне не трудно. Рад, что она в порядке. Ваш муж сказал – учится. Это хорошо.
Он повернулся ко мне. Помолчал секунду.
– Маргарита, не сердитесь на мужа. Он правильно сделал. И дочка у вас – хорошая. Не идеальная, может. Но хорошая. Это я вам как чужой человек говорю, которому врать незачем. Я видел её один раз в жизни, сорок минут в кабине. И до сих пор помню.
Он ушёл. Третий стул снова был пустым.
***
Мы сидели молча. Официантка подошла, спросила – будете заказывать? Егор попросил воды. Мне ничего не хотелось. Внутри было такое чувство, будто меня долго несло течением, а потом вынесло – и я лежу, не понимая, где верх, где низ.
– Откуда ты его нашёл? – спросила я наконец.
Егор говорил спокойно. Подбородок опущен, голос ровный.
– Ульяна однажды упомянула Свете – ей помог какой-то дядя Боря на синей фуре. Фура с надписью транспортной компании, Ульяна запомнила первые буквы. Света мне передала ещё в прошлом году. Я запомнил, но сначала не придал значения. А в январе решил попробовать. Зашёл на форум дальнобойщиков, написал в нескольких группах. Имя «Борис», синяя фура с такими-то буквами. Через три недели ответили – работает в ТК «Ларион», дать номер?
– И ты позвонил.
– Позвонил. Объяснил, кто я. Он сразу вспомнил. Говорит – я эту ночь до сих пор помню. Я предложил встретиться. Он согласился.
– Ты два месяца ему звонил. По вечерам. В коридоре. А я думала…
Я не договорила.
– Я знаю, чего ты боялась, – сказал Егор. – Извини. Не мог объяснить заранее. Ты бы отказалась. Сказала бы – не надо, не ворошь, зачем. Я тебя знаю.
Он был прав. Я бы сказала именно так. Не трогай. Не лезь. Оставь как есть. Хотя «как есть» – это пустая полка, молчание и звонки раз в полгода.
– Почему на годовщину? – спросила я.
Егор помолчал. Потом сказал – медленно, подбирая слова:
– Пятнадцать лет, Рит. Мне с тобой хорошо. Мне всегда было. Но последние три года – не то. Потому что ты не здесь. Ты вроде рядом – а на самом деле где-то между нашей квартирой и Туботом. И Ульяна тоже где-то там. А я стою посередине и не знаю, как вас вернуть друг к другу. Словами пробовал – ты киваешь и ничего не делаешь. И я подумал: пусть расскажет чужой. Человек, которому нет смысла врать. Который просто ехал мимо и остановился. Может, ему ты поверишь.
Я взяла со стола бегемотика. Маленький, лёгкий, тёплый – нагрелся от ладони Бориса Палыча. Ульяна грызла его в семь лет, а я ругалась. Зачем ругалась? Подумаешь, ухо у пластиковой игрушки. Но я ругала. За мелочи. Всю жизнь ругала за мелочи. За невымытую чашку, за незастеленную кровать, за опоздание на пять минут, за тройку по химии.
Я думала, что это забота. Что из мелочей складывается порядок, а из порядка – безопасность. А Ульяна каждый день слышала одно: ты делаешь не так. Старайся лучше. Ещё лучше. Ещё.
Она и старалась. Тихо, молча, изо всех сил. Пока не сломалась.
– Она боялась не моих запретов, – сказала я вслух. Не Егору. Себе. – Она боялась меня разочаровать.
Егор не ответил. И не надо было.
Как это больно – не дотягивать до человека, который тебя любит. Я знала по себе. Моя мама была такой же. Строгая, тревожная, вечно недовольная. Я выросла – и стала ею. Скопировала, не заметив. Повторила по кругу то, от чего сама задыхалась в пятнадцать лет.
– Поехали домой, – сказала я.
Егор кивнул. Оставил деньги на столе. Мы вышли. Воздух был сырой, мартовский. Я вдохнула глубоко.
В машине молчали. Фонари пробегали по лобовому стеклу – жёлтый, жёлтый, тёмный промежуток, снова жёлтый. Город укладывался спать. Обычный субботний вечер, слякоть, серое небо.
Егор припарковался у подъезда. Заглушил мотор. Сидел, не двигаясь.
– Ты сердишься? – спросил он.
Я покачала головой.
– Нет. Ты правильно сделал.
Мы поднялись на четвёртый. Я открыла дверь ключом, вошла – и не дёрнула ручку. Не проверила замок. Просто вошла и положила ключи на полку в прихожей.
Егор шёл следом. Я знала – он заметил. Но промолчал.
На кухне я включила свет. Села на табуретку. Положила бегемотика перед собой. Он стоял на столе – маленький, фиолетовый, кривоухий. Смотрел на меня пластиковыми глазами, в которых не было ни упрёка, ни прощения. Просто – привет. Я вернулся. А ты?
Достала телефон. Нашла в контактах «Ульяна». Последний звонок – восьмое марта. Двадцать дней назад. Поздравление длилось три минуты. «Поздравляю, мам». «Спасибо, доча». Молчание. «Ну ладно, пока». «Пока».
Палец завис над кнопкой вызова.
Что я скажу? Привет, мне рассказали, что ты ловила машину ночью на трассе? Привет, я только сейчас поняла, что ты не от меня бежала – ты от себя бежала, от чувства, что ты недостаточно хорошая? Привет, мне стыдно так, что я не могу дышать?
Нет. Не так. Проще.
Нажала вызов.
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Я уже думала – не возьмёт. Вечер субботы, ей девятнадцать, у неё своя жизнь.
– Алло?
Голос Ульяны. Удивлённый – мама звонит не в праздник?
– Привет. Это мама.
– Привет, мам. Что-то случилось?
– Ничего не случилось. Я просто хотела сказать одну вещь. Можно?
Пауза. На том конце что-то шуршало – может, она отложила тетрадку. Или переложила телефон к другому уху.
– Да. Говори.
Я сжала бегемотика в левой руке. Пластик нагрелся от моей ладони.
– Ты не должна быть идеальной. Ты уже хорошая. Ты всегда была хорошая. Это я была неправильная – не ты. Я так боялась, что с тобой что-нибудь случится, что не заметила, как сама стала тем, от чего хочется уйти. Прости меня.
Тишина. Долгая, как всё то молчание между нами.
А потом Ульяна сказала – тихо, почти шёпотом:
– Мам, ты плачешь?
Оказалось – да. Слёзы нашли выход. Текли по щекам, капали на стол, на руку с бегемотиком.
– Нет, – соврала я. – Просто голос сел.
Ульяна помолчала.
– У меня тоже. Сел. Наверное, простудилась.
И мы обе засмеялись. Глупо, мокро, одновременно – так, как смеются люди, которые долго молчали и наконец услышали друг друга.
– Мам, – сказала Ульяна. – Приезжай. В следующие выходные. Я покажу тебе колледж. И комнату. И кота, которого Света подобрала.
– Приеду, – сказала я.
На столе стоял бегемотик с откусанным ухом. Столик на троих оказался ровно тем, что нужно. Третий стул занял человек, который однажды остановил фуру на обочине – и вернул мне дочь. Не в ту ночь. Сегодня.
