Когда муж велел дать ему список покупок, Сара прикусила губу, заранее приготовившись к его гневу, и протянула листок. Камиль пробежался по списку глазами и недовольно зыркнул на неё.
– Прокладки?
Сара кивнула.
– Говорила мне мать: зря я такую малахольную жену взял! Тебе что врач сказал? Есть, гулять на солнце, здоровьем заниматься. А ты что? Сидишь со своими книжками, не общаешься ни с кем. Ты специально, да?
Сара не меньше Камиля хотела ребёнка. Она и замуж поэтому за него пошла, хотя не знала про него почти ничего. В тот день бывшая одноклассница вытащила Сару на масленичные гуляния. Лариска заставила Сару обмотаться пёстрым платком и нарумянила ей щёки, так что Сара и сама была похожа на масленичное чучело.
Камиль приехал из соседнего посёлка. Приехал не один – там были и парни, и девчата. Некоторых Сара знала – те учились в десятом и одиннадцатом в местной школе, потому что соседний посёлок был маленький, и там осталась только девятилетняя школа. Камиля она видела в первый раз – он был коренастым, резким, со шрамом на левой щеке.
– Смотри, какой интересный! – прошептала Лариска Саре на ухо. – Пошли познакомимся!
Камиль не сильно заинтересовался Лариской, он всё смотрел на девчонку, которая приехала с ним, – у той были длинные волосы, которые кружились вокруг миловидного лица, с которого, впрочем, не сходило надменное выражение. Девушка явно была обижена на Камиля и игнорировала его.
Потом Сара узнала, что девушку зовут Маша и что Камиль сох по этой Маше с самой школы. На том празднике он назло Маше позвал Сару танцевать, а через месяц приехал свататься.
– Вот тихушница! – сказала мачеха. – Все дома со своими книжками сидит, а сама, оказывается, по парням давно бегает!
Сара согласилась выйти за Камиля по двум причинам. Во-первых, она очень хотела ребёнка. А во-вторых, хотела сбежать из дома от мачехи.
Через месяц после свадьбы, когда в первый раз ничего не получилось, Камиль расстроился.
– Моя мать через месяц уже мной забеременела, – сказал он. – Я думал, у нас так же получится.
Не получилось ни через месяц, ни через полгода, ни через год. Мать Камиля повезла Сару к врачу, который сказал, что с ней всё в порядке – нужно только набрать вес и побольше гулять на солнце. Сара заставляла себя есть жирную баранину, пекла сдобные булки, но всё равно оставалась худой. Камиль был уверен, что поэтому ребёнок у Сары и не получается.
Сара и в своём посёлке ни с кем не общалась, предпочитая людям книги, а здесь и подавно. Да и с Сарой никто не хотел дружить.
– Это потому что ты из себя умную строишь! – говорил Камиль. – Надо проще быть!
Но Сару в посёлке не любили не поэтому, а потому что Машка всех настроила: не могла простить, что Камиль на Саре женился. Она-то просто проучить его хотела, не думала, что тот окажется таким мстительным. Когда Сара встречала в магазине Машку, та всегда злобно сверкала своими зелёными глазами и громко рассказывала про свою беременность: она выскочила замуж за друга Камиля, тоже в отместку, надо полагать.
– Не можешь ребёнка родить, иди работай тогда, – сказал Камиль, вернувшись из райцентра. – Я там встретил бывшего директора школы, он сказал, что учительница начальных классов нужна. Я уже договорился, чтобы тебя взяли.
Сара не была уверена, что хочет работать в школе. Она кое-как отучилась в педагогическом колледже и вернулась домой – слишком уж пугал её город, да и работа с детьми тоже. Когда она поступала, думала, что справится, но от общения с людьми Сара быстро уставала. Однако ослушаться Камиля она не решилась и пошла на собеседование.
Её встретил новый директор школы – не местный, а назначенный из района. Молодой, с тонкими усиками и в нелепых очках.
– Павел Петрович, – представился он. – Опыт есть?
– Нет, – призналась Сара.
– Ну, ничего, опыт – дело наживное. Главное, чтобы желание было.
Они обговорили всё, и Павел Петрович велел Саре оформляться.
Первое сентября в этом году выдалось солнечным, но прохладным. Сара стояла у крыльца школы, кутаясь в шерстяной платок поверх строгой тёмно-синей юбки и белой блузки. Рядом с ней переминались с ноги на ногу другие учителя, воздух звенел от детского гомона и резких звуков школьных песен из динамиков.
Она чувствовала себя самозванкой. Дети, нарядные, с огромными букетами гладиолусов и астр, казались ей инопланетянами. Как с ними разговаривать? Как заставить их слушаться? Она украдкой взглянула на опытных учительниц – те перешучивались с родителями, легко, словно птицы, порхали между учениками. Сара же боялась даже пошевелиться.
– Волнуетесь? – раздался сзади мягкий голос.
Она обернулась. Рядом стоял Павел Петрович. Солнце било в стёкла его очков, делая их непроницаемо-белыми, отчего он казался слеповатым кротом. Но улыбка у него была добрая, немного застенчивая.
Сара кивнула, боясь, что голос дрогнет.
– Это нормально. Я сам перед каждой линейкой как на экзамене, – признался Павел Петрович, поправляя узел галстука. – Справитесь, всё будет хорошо.
День пролетел как в тумане. Сара механически рассаживала детей, отвечала на бесконечные вопросы мам, раздавала учебники. Голос сел к обеду. Когда за последним учеником закрылась дверь, она обессиленно опустила голову на руки.
– Трудовой подвиг совершён, – раздалось от двери.
Павел Петрович стоял с двумя кружками в руках.
– Это вам. Какао. Мне мама всегда готовила, когда я волновался, – улыбнулся он. – Хорошо стресс снимает.
Сара взяла кружку.
– Спасибо. Я, кажется, ни одного имени не запомнила.
– К концу года будете помнить, у кого из них когда день рождения и какие у них аллергии, – успокоил он. – Вы, если что, обращайтесь, я помогу.
Сара снова кивнула. От такой поддержки и внимания ей было ещё страшнее: не привыкла она к чужому участию, да и отвлекать такого важного человека не хотелось.
Прошёл месяц. Сара поймала себя на мысли, что утром просыпается без ужаса. Наоборот, ей хотелось в школу. Не столько к детям (хотя и к ним тоже – она потихоньку училась их понимать), сколько в маленькую, заваленную книгами лаборантскую Павла Петровича, где её уже ждал горячий чай и разговоры.
Они говорили обо всём. Павел Петрович оказался неисправимым романтиком, влюблённым в литературу Серебряного века. Сара же, выросшая на классике, открывала для него прелесть английской прозы, которую знала и любила с детства. Он рассказывал о городе, где учился, о театрах, в которых бывал. Однажды, уже в октябре, когда за окнами лил холодный дождь, разговор зашёл о музыке.
– А как вы относитесь к музыке? – спросил Павел Петрович.
– Сейчас не слушаю, – вздохнула Сара. – Раньше у меня плеер был, кассетный, я очень любила песни Джо Дассена и Патрисии Каас. Но сломала случайно, а новый Камиль не купил, говорит, ерунда.
– Джо Дассен? – глаза Павла Петровича загорелись. – Я его обожаю. У меня в машине магнитола есть, можно послушать. Хотите, завтра прокатимся?
– Прокатимся? – опешила Сара.
– До райцентра, в отдел образования. Мне туда смотаться надо, а одному скучно.
Сара колебалась лишь секунду. Мысль о том, что дома её ждёт пустой телевизор и молчаливый Камиль, была невыносима.
На следующий день после уроков они поехали в райцентр. Джо Дассен раздавался из динамиков, и Сара тихонько подпевала, удивляясь, что помнит почти все слова. Павел Петрович смотрел на дорогу и довольно улыбался.
Вечером, вернувшись домой, Сара застала Камиля на крыльце. Он курил, глядя на дорогу.
– Долго ты, – сказал он. – Я звонил в школу, мне сказали, вы с директором в район уехали.
– Да, за учебниками, – соврала Сара.
Камиль хмыкнул, докурил и, не сказав больше ни слова, ушёл в дом. Он был слишком занят своими мыслями – на следующей неделе у Машки должен был родиться ребёнок, и эта новость, дошедшая до него через знакомых, свербела где-то внутри, не давая покоя. Ему было не до Сары. И то, что она вдруг перестала быть тенью, а начала мягко светиться изнутри, он просто не замечал.
Ноябрь выдался слякотным и тёмным. Дождь перемежался с мокрым снегом, дороги развезло так, что из посёлка стало трудно выбраться. Но в школе готовились к событию: председатель выделил автобус, чтобы свозить детей на спектакль в городской театр кукол.
Сара суетилась больше всех. Пересчитывала детей, проверяла, все ли взяли сменную обувь, у кого кружится голова в дороге. Её первоклашки, шумные и взбудораженные предстоящей поездкой, носились по коридору, игнорируя её робкие призывы успокоиться.
– Тишина! – раздался вдруг громкий голос Павла Петровича.
Дети притихли. Директор стоял в дверях, держа в руках большую коробку с соком и печеньем – сухпаёк в дорогу.
– Всё, садимся в автобус, – объявил он. – Сара Маратовна, вы с малышами садитесь вперёд, чтобы всех видеть. А я сзади буду дисциплину обеспечивать.
В театре было волшебно. В фойе висели огромные афиши с яркими сказочными персонажами. Дети ахали и тыкали пальцами во всё подряд. Сара, сама словно превратившаяся в ребёнка, разглядывала хрустальные люстры и старинную лестницу.
Спектакль начался. Свет погас, только огоньки софитов освещали сцену, где оживали куклы. Сара засмотрелась на представление и вздрогнула, когда в темноте чья-то тёплая ладонь накрыла её руку, лежащую на подлокотнике. Она замерла, боясь пошевелиться. Пальцы Павла Петровича были сухими и чуть шершавыми. Он не сжимал её руку, а просто держал, словно это было самое естественное дело на свете. Сара смотрела на сцену и ничего не видела. Она чувствовала только это прикосновение, от которого по всему телу разливалось странное, давно забытое тепло.
Она не отняла руки.
В автобусе, когда дети, уставшие и довольные, расселись по местам, Павел Петрович, вместо того чтобы занять своё место сзади, сел рядом с Сарой.
– Здесь удобнее шофёра контролировать, – сказал он в пространство. – А то задремлет ещё.
Шофёр, пожилой дядька с усами, только хмыкнул и включил зажигание.
Всю обратную дорогу они молчали. За окном мелькали голые ноябрьские поля, низкое серое небо давило на землю, но в салоне автобуса было тепло и уютно. Сара чувствовала плечо Павла Петровича рядом со своим. Они сидели совсем близко, и это молчание было наполненным, звонким, как туго натянутая струна. Он ничего не говорил, но она понимала: то, что произошло в театре, было не случайностью. И он знал, что она поняла.
На следующий день, когда Сара разбирала тетради в пустом классе, в дверь постучали.
– Можно? – Павел Петрович стоял на пороге.
Сара не ответила. Он прошёл и сел за парту напротив.
– Сара. Можно спросить? Вы счастливы?
Она подняла на него глаза, удивлённая прямотой вопроса.
– Я не знаю, – честно ответила она. – Наверное, нет.
– Почему вы за него вышли?
Сара не собиралась ничего ему рассказывать. Но почему-то рассказала. Про мачеху, от которой хотелось сбежать, про отчаянное желание ребёнка, про Камиля, который женился назло Машке, про одиночество в посёлке, где все смотрят как на пустое место. Про то, что Камиль ей не муж, а надсмотрщик. Про то, что ребёнка нет и, наверное, уже и не будет. Говорила и чувствовала, как с души падает камень за камнем.
Павел Петрович слушал, не перебивая. Когда она замолчала, вытирая предательски набежавшую слезу, он встал, подошёл к ней, взял за руку, увлекая за собой.
– Послушайте меня, Сара, – тихо сказал он. – Брак – это не побег. И не сделка. Брак строится на любви. Только на любви. Без неё это тюрьма. Я знаю, что говорю. Я тоже был женат не по любви. Мой брак распался, потому что мы оба задыхались. А с вами… С вами я снова дышу.
Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение обжигало.
– Я влюбился в вас, Сара. Не знаю, когда это случилось. Может, в тот первый день, когда вы стояли на крыльце, испуганная и потерянная. Может, когда говорили о Достоевском. Может, в театре, когда я взял вас за руку и понял, что не могу иначе. Я хочу быть с вами. Не тайно, не украдкой. По-настоящему.
Он наклонился и поцеловал её.
Это был первый настоящий поцелуй в её жизни. Робкий, нежный, но такой пронзительный, что у Сары подкосились ноги. На миг ей показалось, что мир остановился.
Она отстранилась первой. Счастье, вспыхнувшее было в груди, тут же сменилось ледяным ужасом.
– Я не могу, – выдохнула она. – Я замужем. Это неправильно.
Она схватила сумку и пальто и выбежала из класса. На губах до сих пор горело прикосновение его губ.
Когда Сара пришла домой, Камиль сидел в зале и смотрел телевизор. Он даже головы не повернул в её сторону. На экране показывали футбол.
После того поцелуя Сара жила как во сне. Она механически вела уроки, проверяла тетради, разговаривала с детьми, но мысли её были далеко. Каждую свободную минуту она прокручивала в голове его слова: «Я хочу быть с вами. По-настоящему».
Ночью, когда Камиль храпел рядом, она лежала с открытыми глазами и смотрела в тёмный потолок. Сердце разрывалось на части. Уйти? Но куда? В посёлок она приехала женой, а уедет кем? Брошенкой, гулящей, которая от мужа к любовнику сбежала. Мачеха только обрадуется: «Я же говорила, эта тихушница до добра не доведёт!». Отец промолчит, он всегда молчит, когда мачеха говорит.
А вдруг у Павла Петровича это не всерьёз? Вдруг он просто увлёкся, как мальчишка? Он городской, образованный, у него, наверное, в городе женщина есть, а тут, в глуши, от скуки решил развлечься. Она для него кто? Училка малограмотная. Посмешище.
А если серьёзно? Если он правда любит? Тогда что? Ехать с ним в город? А там что? Чужие люди, чужая жизнь. Она и в посёлке-то ни с кем не сошлась, а в городе и подавно пропадёт. Да и Камиль не отпустит просто так. Он хоть и не любит, но собственность свою никому не отдаст. Скандал будет, может, даже хуже.
Сара заметалась. Днём, при свете, она была почти счастлива. Они с Павлом Петровичем встречались взглядами в коридоре, и от одного этого взгляда у неё теплело внутри. По вечерам она снова задерживалась в школе под предлогом подготовки к урокам, и они сидели в его кабинете, пили чай, говорили, говорили… Но как только она переступала порог дома, наваливался липкий страх.
Она не решалась ни на что.
Декабрь закружил метелями. Готовились к Новому году. Школу украсили мишурой и самодельными снежинками, в фойе поставили ёлку. Дети разучивали стихи, учителя придумывали конкурсы.
На утренник Сара надела единственное приличное платье – тёмно-синее, шерстяное, с белым воротничком. Лариска, бывшая одноклассница, когда-то сказала, что в этом платье Сара похожа на отличницу из старого кино. Волосы она распустила и прихватила с одной стороны заколкой, отчего стала похожа на девчонку.
Когда дети водили хоровод вокруг ёлки, Сара стояла в стороне, улыбаясь, но думая о своём. Вдруг кто-то тронул её за локоть. Она обернулась – Павел Петрович. Глаза его блестели за стёклами очков.
– Выйдите на минутку, – шепнул он.
Они вышли в тёмный коридор.
– Сара, – он взял её за руки. Они были холодные, но она чувствовала, как дрожат его пальцы. – Я больше не могу. Не могу видеть, как вы уходите домой. Не могу думать, что вы там, с ним. Я всё решил.
Он помолчал, собираясь с духом.
– После Нового года я уезжаю. Получил назначение в город, в хорошую школу. Здесь оставаться не могу – всё равно тоска заест. Но я не хочу уезжать один. Сара, поедемте со мной. Начнём всё сначала. Я сниму квартиру, устроимся. Тихо, скромно, но вместе. Я люблю вас. Я никогда никого так не любил.
Сара подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
– Я боюсь, – прошептала она. – Боюсь всего. Что люди скажут, что он сделает, что вы… Что ты…
– Тсс, – он прижал палец к её губам. – Не бойся. Я с тобой. Никому тебя не отдам.
И поцеловал её. Прямо в школьном коридоре, под мишурой, свисающей с потолка, под звуки детского смеха из-за двери. И Сара, впервые в жизни, ответила на поцелуй, забыв обо всём на свете.
– Я согласна, – выдохнула она, когда они оторвались друг от друга. – Я поеду.
Они стояли, обнявшись, и не видели, как из учительской вышла техничка – тётя Зина. Увидев их, она только крякнула, поправила косынку и пошла обратно.
Домой Сара летела на крыльях. Впервые за долгое время она не думала о том, что скажет Камиль. Она думала о том, что скажет Павел Петрович завтра. И послезавтра. И всегда.
Новый год встречали всей семьёй. Свекровь, мать Камиля, тучная властная женщина, хлопотала у плиты. Камиль накрывал на стол. Сара принялась помогать ему, как вдруг свекровь подошла к Саре, взяла её за руку и уставилась ей в лицо своими маленькими цепкими глазками.
– Дай-ка сюда руку, – сказала она и, не спрашивая разрешения, прижала пальцы к Сариному запястью, будто щупая пульс. Потом перевела взгляд на живот, прикрытый фартуком.
– А ты, девка, никак беременная, – заявила она громко, на всю кухню.
В комнате повисла тишина.
– Чего? – аж Камиль поперхнулся.
– Чую я, – уверенно сказала свекровь. – У меня материнское чутьё. Я, когда Камилькой была беременна, тоже всё чувствовала. Знала, что и рожать легко буду, и дитя здоровое. Ты, Сара, к врачу-то ходила?
Сара побелела, как снег за окном. Холодная волна прокатилась по телу, от макушки до пят. Критические дни… Когда они были в последний раз? Она попыталась вспомнить и ужаснулась. Давно. Очень давно.
Господи. Неужели?
Камиль вскочил, подлетел к ней, схватил в охапку и закружил по комнате, налетая на стулья.
– Сара! Родная! Молодец! Я же знал, я же чувствовал! Будет ребёнок! Сын у меня будет! – орал он, не замечая, что Сара безжизненной куклой болтается в его руках.
Свекровь довольно улыбалась. А Сара, когда Камиль поставил её на пол, выскользнула в ванную. Там дрожащими руками она достала из аптечки тест, купленный когда-то давно, на всякий случай, и так и провалявшийся без дела.
Через пять минут она смотрела на две яркие полоски, и мир рушился у неё перед глазами.
Ребёнок. От Камиля.
Ребёнок, которого она так хотела. Которого ждала два года. Который должен был стать смыслом её жизни.
Почему сейчас? Почему не тогда, когда она ещё могла быть счастлива в этом доме? Почему не тогда, когда она ещё не знала, что такое настоящая любовь?
Она вышла из ванной, пряча тест в карман. Камиль подскочил к ней, снова обнял, прижал к себе.
– Сара, ты только не волнуйся теперь, – бормотал он. – Я всё для тебя сделаю. И на солнце гулять будем, и баранину жирную есть, всё, что скажешь. Только роди мне сына, а?
Она кивнула, не в силах говорить.
Ночью, когда Камиль, утомлённый праздником и радостью, уснул, Сара лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и плакала. Плакала беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить его.
Слёзы текли и текли, и остановить их было невозможно.
После каникул она написала заявление об уходе. Встретив Павла Петровича, она не подняла на него глаз.
– Я не могу, – сказала тихо. – Не могу уехать. Я беременна.
Он побледнел, но ничего не сказал. Только смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом развернулся и ушёл.
А через неделю в школе появился новый директор – мягкая женщина, которая переехала сюда жить от городской суеты. Павел Петрович уехал, ни с кем не попрощавшись.
